Алексей Юрьевич Пехов Елена Александровна Бычкова 
Талорис

Синее пламя – 3

Авторский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=42722592
«Талорис / Алексей Пехов, Елена Бычкова»: Альфа-книга; Москва; 2019
ISBN 978-5-9922-2887-8
Аннотация

Время стирает прошлое, заносит песком забвения, превращает историю в мифы. Талорис, город на краю мира, некогда считавшийся прекрасным, теперь полон мрачных тайн и чудовищ. Именно там произошел Катаклизм, расколовший Единое королевство и завершивший эпоху.
В мире успели давно забыть об этом. Люди погрязли в войнах и интригах, они не желают видеть то, что пробуждается на Талорисе спустя сотни лет. Шерон, Мильвио, Дэйт и Лавиани, продолжают свой путь по дорогам герцогств, спеша за синим и белым пламенем, говорящим им о том, что стоит вспомнить прошлое прежде чем станет слишком поздно.

Алексей Пехов, Елена Бычкова
Синее пламя. Книга 3
Талорис

Глава первая
Баталия

Когда надежда была потеряна, фланги смяты и люди, дрогнув, начали отступать под натиском «других», протрубили рога. Слитные стальные квадраты, шестьдесят тысяч храбрых мужей пришли на бледные равнины Даула. В тот час баталии изменили ход боя и спасли первый день величайшего сражения в истории людей, великих волшебников, асторэ и тьмы, что пришла с той стороны. 
«История возвышения и падения Темного Наездника». Записки очевидца. Начало Эпохи Процветания  

— Держа-а-а-ать строй! — прокатилось над равниной. — Держаааать!
Дэйт потерял секиру в прошлом столкновении, та намертво застряла в каком-то фихшейзце, на свою беду подвернувшемся под широкое лезвие, когда ряды оборонявшихся были все же разорваны таранным ударом вражеской кавалерии. Извлекать оружие не осталось времени — уставшая панцирная баталия, сомкнув строй, ощетинившись пиками и алебардами, пятилась назад, надеясь достичь каменной гряды возле Старой дороги, закрепиться на ней и передохнуть, прежде чем обескровленный противник подтянет свежие силы.
Раз. Два. Раз. Два.

Они шли.
Сержантские свистки звучали по всей длине фронта, беспрерывно, точно мерзкие птицы. От них не было спасения, и они были… спасением. Помогали сотням людей двигаться в едином ритме, не ломать шеренги, равнять щиты и пики, следить за флангами и не терять надежды, что все получится.
— Темп! Темп, мать вашу! Не спа-ать!
Низкий рев капитана баталии, барона да Мере, свояка Дэйта, пролетел над рядами, заглушая лязг стали. Свистки издали долгую трель, от которой где-то в затылке пробудилась тупая боль. И солдаты стали шагать быстрее.
Раз-два. Раз-два.
Дэйт повертел головой, пытаясь увидеть, что происходит там, где они оставили трупы врагов, но тщетно. Слишком плотный строй, и видно лишь древки пик, серо-голубые знамена с крылатым львом, да латные наплечники и шлемы товарищей.
Он был рад, что Кивел да Монтаг отправил его сюда, пускай сперва начальник охраны и высказал свое недовольство из-за того, что ему приходилось оставить герцога.
— Выгляни в коридор, если ослеп, — отмел его возражения владетель. — Видит Вэйрэн, меня есть кому защитить, и это не считая тех трех «карпов», что мы наняли месяц назад. Ты же получишь право быть моим голосом на юге. К тому же хорошо знаешь да Мере, он твой родич и скорее прислушается к тебе, чем к кому-то другому из моего окружения. Драбатские врата и долины за ними важны для нас в этой войне. Если враг их займет, они получат плацдарм, на котором легко переждут зиму, а для нас затягивание войны на своей территории неприемлемо. Возьми тех, кому доверяешь, но не больше сотни из гвардии, и отправляйся. Моя армия не выдержит одновременного удара с двух сторон. Сначала я разберусь здесь, а потом уже стану разговаривать с фихшейзцами и дорогим кузеном, раз он меня предал.
И Дэйт уехал, на три месяца погрузившись в схватки и стычки, которым не было конца.
Удар огромного батального барабана вернул его к реальности. Они стояли на склоне, перед вытоптанным полем, через которое только что прошел бронированный квадрат людей.
Свистки сержантов изменили тональность, и первые два ряда пикинеров двинулись вперед, спустя десять шагов уперли пики в землю, поставив их под углом, создавая опасный частокол. За ними расположились арбалетчики в легкой броне. Вдоль фронта забегали мальчишки, бросая на пожухлую траву плетеные корзины с тяжелыми бронебойными болтами.
Теперь, если случится внезапная атака, они смогут удержать врага, пока товарищи снова не возьмутся за оружие.
Остальные воины, несколько тысяч человек, вооружились короткими лопатами и мотыгами, начав создавать оборонительную насыпь.
— Дикай! — позвал Дэйт, и перед ним оказался крепкий оруженосец в открытой капеллине. Взгляд у него был уставший, а светлая щетина вся в чужой крови. — Найди мне свободную алебарду из обоза. Тавер! Сколько мы потеряли?
— Всего лишь четверых из тех, кто приехал с вами из Шаруда, милорд, — сказал его заместитель, бородатый молодец с лихо закрученными усами. — Итого из сотни осталось…
— Пятьдесят три человека. Я умею считать. Проверь, чтобы все напились, прежде чем начнется следующая атака.
Баталии более не существовало. Крепкий стальной квадрат разбился на отдельные отряды, каждый занял свой участок растущего укрепления. Люди работали усердно, обустраивая временный лагерь, и каждый знал, что ему делать.
Вперед выслали патрули, два десятка всадников начали следить за местностью, еще пятеро ускакали в тыл, к отступившему ранее большому обозу, сообщить, чтобы везли провиант. Где-то на задворках укрепления уже застучал молот походной кузницы, а легко раненных отводили к раскрытому шатру белого цвета.
Дэйт все это видел, проходя мимо людей, слыша, как лопаты вгрызаются в землю, как мотыги попадают по камням и как оруженосцы разносят воду, перекинув тяжелые кувшины ремнями через плечи.
В центре разбиваемого лагеря он нашел капитана баталии.
Барон да Мере, плотный и физически сильный, с совершенно лысой головой, уродливый из-за когда-то сломанной и неправильно сросшейся нижней челюсти (удар палицы в одном из пограничных сражений за Брокаванский перешеек), скорее рычал, чем говорил. Враги звали его Зверем Брокавана, свои — Старым Медведем.
Он был облачен в полный доспех, украшенный позолотой и синей эмалью, сейчас покрытый пылью, чужой кровью и вмятинами.
— Мы удержались, Шестеро их забери! — Капитан стоял, широко расставив ноги, похожий на гротескный бочонок, опираясь на перекрестье воткнутого в землю цвайхандера. — Мы отбили девять атак! И потеряли чуть больше сотни человек! А они почти две тысячи!
Слушавшие его дворяне застучали кулаками в латных перчатках по маленьким щитам или же по собственным нагрудникам, одобряя сказанное.
— Теперь мы встретим их здесь, и пусть попробуют сунуться, если им еще раз получить захотелось! Баталия сильна!
— Сильна единством! — хором ответили ему. Это был знаменитый боевой клич пехоты, родившийся тысячи лет назад, в те времена, когда их народ пришел биться на равнины Даула.
Узкие горные долины, пики и тропы не позволяли южным кантонам держать в достаточном количестве хорошо обученную кавалерию. И дворяне испокон веков предпочитали сражаться в пешем строю, вместе со своими солдатами.
Баталиями. Стальными квадратами. Лесом пик, алебард, быстрыми маневрами, неотвратимым накатом, безжалостностью к пленным и побежденным. Они были железным грохочущим морем, дисциплинированным и страшным в своей драке.
Могучим единством и сплоченностью.
— Идите к своим людям! Будьте с ними! Поддержите их. Передайте сержантам, что я горжусь всеми. Деритесь как всегда! И мы увидим завтрашний день! Баталия сильна!
— Сильна единством! — вновь прозвучало в предгорьях, прежде чем люди стали расходиться.
Да Мере обнял Дэйта, стукнул его по плечу:
— Рад, что ты цел. Жаркий выдался денек.
— Мы не добились того, чего планировали, — они смогли отбросить нас.
— Да. Не добились. Я предпочел отступить, чем ждать, когда их стрелы выкосят наши центральные ряды. Считаешь, что не прав?
— Герцог пусть решает, прав ты или нет, — мрачно ответил Дэйт. — Мы могли бы их еще сильнее потрепать, но лучше играть от обороны. Однако ты ведь понимаешь, что случится, если мы отойдем еще дальше? Через четыре лиги тракт разделяется. Что ты выберешь? Драбатские врата или Червя? Мы не сможем защищать и то и то дальше нынешней позиции. Как драться на два фронта?
— С удовольствием! — Барон сплюнул. — Я получил сегодня письмо от его милости. Он шлет нам свои пожелания быть сильными. Быть сильными! Чтоб этого ублюдка забрал его любимый Вэйрэн! Кажется, слепая баба свела его с ума. Мне нужны не пожелания, а пики! Стрелки! Стальные, мать их, отряды! Эти фихшейзские мрази разоряют мои земли, грабят мои амбары и убивают моих людей, захватывая город за городом. А я могу лишь огрызаться, словно железная собака, кусать их, да пятиться назад. До врат. Сдавая долину за долиной.
— Ты знаешь, что ситуация на западе куда хуже, чем здесь. На перевалах все готово к встрече, а врата защищать можно бесконечно долго.
Барон посмотрел зло:
— Вот что я тебе скажу, родич. Их можно было бы защищать бесконечно долго, оставь Тион на них створки. Но ему приспичило все разрушить из-за своего противостояния со Скованным. И теперь там дорога, через которую пройдет гигант, не говоря уже об обычных людях. Нас спасает лишь узкий мост, еще более узкая тропа и двенадцать оборонительных башен, где сидят почти все наши лучники. Я смогу сдерживать врага месяц, ну два. Но потом стрелы кончатся, а наши силы истощатся, и они пройдут дальше. Ты же это понимаешь.
— Я напишу герцогу, — предложил Дэйт.
— Напиши, — не стал возражать да Мере. — Отправлю письмо со слугой, пока Северная дорога еще не захвачена.
— Червь важен. Ущелье защищается испокон веков. Туда нет хода чужакам. Ты же не собираешься нарушить законы предков?
— Шаутт взял бы этих предков! Мы защищаем дикое ущелье из-за законов прошлой эпохи. Впрочем, приказ герцога. — Барон помахал сложенной бумагой. — Он делит баталию, забери его Шестеро. Ты отправляешься к Червю.
Дэйт вздохнул:
— Примерно это я и хотел тебе предложить. Мы не можем так рисковать и оставить этот путь свободным. Ты же знаешь, что собирается сделать кузен герцога?
— Предатель при поддержке фихшейзцев намерен пройти Червем на вершину Поцелуя Рассвета и обрушить с нее нависающий над долиной Камень белых львов. Я никогда там не был? А ты?
— И я. Однако говорят, что обломок скалы достаточно велик, чтобы упасть на ледник и сдвинуть его с места.
— Падали камни и раньше.
— Но, если у него получится, лед и гигантские валуны устремятся в долины юга, снося все на пути. В том числе и опорные башни Драбатских врат. Если у него получится, мы сдадим юг.
— Шанс невелик.
— Такое уже проделывали однажды, — напомнил Дэйт.
— Тысячу лет назад! Войс и Тион привели ледник в движение с помощью магии, и он в порошок перемолол кости целой армии. Но у Эрика-то магии нет.
— У него есть люди, решительность, молотки и кирки. Родственник нашего славного герцога всегда был беспринципным сукиным сыном и если он пошел на предательство — то ради того, чтобы сесть на Львиный трон, убьет и соотечественников.
Да Мере помолчал, устало потер лицо:
— Мы спорим о пустом. Я могу сколько угодно не верить в то, что такое случится, но это не отменяет приказа герцога. К тому же, несмотря на мое недоверие и это дурное ворчание, прости дурака, я уже давно отправил туда рабочих рушить мосты. Ну ты и сам знаешь. Короче, все уже решено. Ты выступаешь к Червю и будешь защищать каменщиков, пока они сломают там все, до чего дотянутся их руки.
— Сколько я могу взять людей?
— Пять десятков. К твоим оставшимся.
Это было разумно. Тропы под землей узкие и, чтобы сдерживать противника, не нужна огромная армия.
— И наемников. Южан.
— Бери стрелков.
— Что с огнем?
— Там большой запас угля. Люди работают уже две недели. Запасы пополняют постоянно, еще принесли масло, к тому же у меня хранились… — Барон помедлил и сказал с неохотой: — Несколько артефактов прошлой эпохи. Они дают свет. Тусклый, конечно. Но, если топливо закончится, это поможет вам не остаться во мраке.
Дэйт подумал, посмотрел на высокое небо, мечтая избавиться от опостылевших доспехов.
— Вещи прошлой эпохи. Не знал, что у тебя что-то есть.
— Хм.
— Ну, значит, пустим кровь тем, кто решит туда сунуться.
— И да помогут вам Шестеро.
— Вэйрэн, — поправил его Дэйт.
Да Мере прищурился:
— Я не верю в новых богов.
— И я. Но герцог верит. Как и многие в стране теперь. Они идут за Вэйрэном. Шестеро не могли защитить нас от шауттов, а его сила смогла.
— Простолюдинка. Вся война из-за девки. Когда ее подстрелили, я даже обрадовался, но она воскресла, словно таувин из старых легенд. Впрочем, давай молиться всем, кто готов нас услышать.

К вечеру насыпь выросла до двух ярдов, полностью защищая фронт укрепившейся баталии. Ее левый фланг прикрывала речка, бегущая с предгорий, а правый — густой дикий кустарник и придорожная канава с ручьем. Ни одна конница, если только ее командиры не идиоты, не пойдет на штурм при таком рельефе, да еще и в горку.
Бой завязался уже в глубоких сумерках. Сперва на расстояние навесной стрельбы подошли четыре сотни лучников, опустошивших колчаны, но не причинили баталии серьезного вреда — люди прятались за башенными щитами и павезами, погибших оказалось не больше десятка. Затем в атаку двинулись спешившиеся рыцари Фихшейза, и на подходе их встретили «Виноградные шершни» — три сотни наемников-арбалетчиков из Треттини, проредив первые ряды и сбив напор, а после, когда враг все же ринулся на штурм, пытаясь забраться на насыпь, его «приняли» добрые пики, гостеприимные алебарды, ласковые полэксы и милосердные гизармы в товариществе с участливыми годендагами.
Ломая панцири, пробивая шлемы, заливая склон кровью, они заставили фихшейзцев откатиться назад, оставив убитых и раненых. Последних пришлось добивать и отволакивать крюками в поле, подальше от стоянки.
Когда стемнело, стороны успокоились до самого утра. Барон установил ночные дежурства, приказал освещать насыпь и следить за флангами, если враг все же задумал какую-то подлость. По периметру реки и ручья расставили секреты, и только после этого люди смогли хоть немного отдохнуть и расслабиться.
Дэйт наконец-то снял с себя броню и даже искупался в реке, несмотря на нытье оруженосца Дикая, который беспокоился о своем господине по поводу и без повода.
— Хватит трястись за меня, — сказал ему начальник охраны герцога, пока помощник держал зажженный фонарь. — Ты хуже, чем три моих дочери, беспокоящиеся о своем скором замужестве.
Это немного пристыдило парня и тот перестал причитать, и лишь недовольно сопел да держал шестопер наготове, пока его господин залезал в холодную воду.
Мастер Рилли, командир наемных стрелков, пришел к костру, когда Дэйт вытирался отрезом ткани, стуча зубами и негромко ругаясь. На воине была простая вельветовая куртка и короткие штаны, открывавшие волосатые лодыжки. Он явился босым, а щегольский алый берет был засунут за широкий пояс, на котором висел фальчион со старенькой рукояткой.
Невысокий, улыбчивый капитан арбалетчиков не отказался ни от вина, ни от жареных куриных крылышек и насладился ужином в компании приближенных Дэйта.
— Сиор, — сказал этот чернявый щуплый треттинец, ковыряясь палочкой в зубах после ужина. — Барон приказал отправить с вами какое-то количество моих славных братьев.
— Вы недовольны этим.
Последовало невозмутимое пожатие плеч:
— Отчасти. Теперь мне придется разделить людей. Это снизит эффективность отряда, приведет к лишним потерям, а на моих лейтенантов лягут дополнительные обязанности. Да и у меня седых волос прибавится.
— Но да Мере щедро платит и не задерживает жалованье.
— Верно, — нехотя согласился наемник. — Он честен и без сожаления отдает марки за наши риски. И не против, чтобы ребята шуровали по вещам покойных врагов, да хранят их души Шестеро. Но… подземелье не входило в условия контракта.
— К тому же сам герцог обещал всем наемным отрядам премию после окончания войны. Он держит обещания. А я — его слово на этой стороне горного хребта, — напомнил Дэйт.
— Интересно выслушать ваше предложение, — прищурился Рилли, начав понимать, куда тот клонит.
— И вот вам мое слово. Те, кто пойдут с нами к Червю, получат двойную выплату. Сразу.
Треттинец вздохнул так, словно ему сообщили о тяжелой болезни любимой бабушки.
— Мы не горим желанием лезть под землю, сиор. Жители Треттини ценят небо, простор и свежий воздух. — Капитан наемников взмахнул зубочисткой, словно та должна была подтвердить его слова. — Под землей люди должны оказываться, лишь попав в могилу. К тому же Червь, как я слышал от солдат, место древнее, помнящее прошлую эпоху. Мало ли что может скрываться во мраке… Знаете ведь, как опасны вещи и места из прошлого.
— Двойная оплата, мастер, — еще раз напомнил Дэйт. — И все доспехи, оружие и золото с убитых, в которых после боя мы найдем хотя бы один ваш болт.
— И выкуп за благородных пленников тоже, — тут же ухватился капитан наемников.
— Сожалею, — сухо ответил Дэйт. — Вы уже должны были понять, что мы не берем пленных. Это правило баталии. Пленные обременяют движение армии, их надо охранять, кормить и заботиться. Они пришли на нашу землю, чужаков никто сюда не звал, поэтому смерть для них — единственный вариант. Все, что вы сможете себе позволить: сбросить выживших в Улыбку Шаутта. Такое удовольствие я могу вам предоставить.
Командир арбалетчиков покачал головой, ответив на предложение легкой улыбкой:
— Нам не платят за работу палачей, сиор. «Крутящиеся черепа» или же «Соловьи Лентра» легко бы согласились, но «Шершни» дорожат своей репутацией. Мы просто солдаты. Согласен на двойную оплату и сокровища с мертвецов. А пленных сбрасывайте в пропасть сами.
Треттинец степенно протянул руку, и Дэйт ее пожал, скрепляя сделку с наемником.
— Дополнение к контракту подпишем, как станет светло. И сразу получим выплату из сундука любезного казначея милорда да Мере. Я, пожалуй, пойду с вами, а лейтенантов оставлю общаться с бароном. От его вечерних ужинов у меня наутро вечная головная боль. Сколько уходит с вами?
— Сто три человека.
Треттинец сунул палец в правое ухо, поковырял в нем, изучил ноготь в свете оранжевого пламени.
— Негусто, сиор. Риски велики.
— Риски есть в каждой битве, сто человек у тебя или двадцать тысяч. Ведь знаете, как все может повернуться, если удача окажется на другой стороне. Проиграть можно и с трехкратным преимуществом. Чтобы держать мост, надо не больше десятка. Одни дерутся, остальные в резерве и меняются по мере надобности. Мы веками следуем этой тактике в горах. Сколько вы готовы взять стрелков?
— Тридцать?
— Из трех сотен? Мало. При тридцати стрелках мы получаем пять арбалетов на каждый из мостов, если враг начнет атаку одновременно по всем направлениям.
— Сорок?
— Пятьдесят.
— Платить барону и герцогу, сиор, — усмехнулся Рилли и отправил палочку, которой чистил зубы, в пламя. — Пусть будет пятьдесят. Только обеспечьте моих стрелков светом, чтобы было видно, в кого бить.
— Возьмите болтов столько, сколько сможете нести. И даже чуть больше. И павезы.
— Уже сделано, сиор. Несколько возов с амуницией отправлены к пещерам пару часов назад по распоряжению барона. Завтра утром мы возьмем еще из обоза. Столько, сколько позволят ваши командиры. Но прежде, чем уйти, я хотел бы узнать о Черве как можно больше.
— Я думал, про него и так все известно.
Наемник негромко рассмеялся.
— В вашем герцогстве, возможно. Но мир слишком велик, а в моей стране подобных древних строений полно на побережье и даже на мелководье, не говоря уже о лесах и полях. Единое королевство было слишком велико, а память людская слишком коротка, чтобы помнить все, что осталось с прошлых времен.
— Это пещера в южных отрогах хребта Кинжала. Никто не знает, сколько ей лет и когда она появилась, может, еще во времена асторэ. Точнее, это целая цепь пещер, от больших до огромных, и они ведут мимо нескольких озер к Улыбке Шаутта — глубокой пропасти, по форме похожей на месяц. Через нее переброшено шесть мостов.
— Зачем так много?
— Раньше это был единственный путь через горы, пока волшебники не сделали проходимым перевал, сточив хребет. На нем они построили Драбатские врата. Мосты очень узкие, а людей путешествовало много. После Катаклизма горы пришли в движение, и сквозная подземная дорога во внутренние области герцогства оказалась разрушена.
Капитан наемников сложил руки, украшенные кольцами, на груди.
— То есть выход из подземелья только один?
— Нет, — помолчав, сказал Дэйт. — Осталось два пути после преодоления Улыбки Шаутта. Первый совершенно не интересен фихшейзцам, через почти восемьдесят лиг подземная дорога выходит по эту сторону хребта Кинжала. В диких лесах, на плато, где не живут уже много столетий. Они ничего не выиграют, оказавшись там, им придется идти почти до границы с Давором, где есть единственный спуск вниз, в долины.
— И это предстоит нам, если мы обрушим мосты? Ведь так? Целых восемьдесят проклятых шауттом лиг по подземельям, а затем дыра, из которой до войны мы будем добираться та сторона знает сколько времени.
— Верно. Отряд отступит именно этой дорогой, припасы уже подготовлены, и нам будет такое под силу.
— Право, мои люди останутся недовольны. — Капитан вздохнул. — Лишь двойная выплата заставит их не роптать. А второй путь?
— Он — цель нашего противника, как докладывают шпионы. Сразу после пропасти одна из двух уцелевших дорог идет резко вверх. Это Червь — гладкий, витой туннель, который, как говорят, создали волшебники. Он выходит на уровне снегов, на вершине Поцелуя Рассвета.
— Вы там были?
— Туда давно уже никто не ходит. Когда-то волшебники приходили на скалу, чтобы заключить союз с крылатыми львами. Про львов-то вы знаете?
— Конечно, — улыбнулся наемник. — Существа из сказки, как эйвы. Белые львы, способные летать. Они признавали над собой лишь власть волшебников и перевозили их из одной части Единого королевства в другую. Все львы погибли в Войну Гнева.
— Так говорят, — признал Дэйт. — Но многие у нас считают, что львам просто надоели люди и они скрылись на самых высоких пиках. Порой некоторые слышат в горах их рев, а может, путают его с камнепадом и лавинами. Как бы то ни было, Червь выводит на площадку, где находится огромный камень, нависающий над отвесным склоном.
— Это я уже слышал. — Наемник хлопнул себя по колену. — Кое-кто хочет скинуть его в долину и вызвать движение ледника, как в старом мифе.
— И мы не можем этого допустить. Пока основные силы будут держать оборону Драбатских врат, наш отряд обрушит мосты и лишит противника шанса устроить самую настоящую катастрофу.
Мастер Рилли почесал в затылке:
— Сиор, как человек практичный, я не могу не задать вопроса касательно мостов. Что мешает противнику отстроить их заново?
Дэйт улыбнулся:
— Время, например. Если армия его светлости придет на помощь барону да Мере и ударит фихшейзцам в спину, то опрокинет их в пропасть. Им некуда будет отступать.
— Ах, сиор. Поверьте человеку, зарабатывающему на жизнь войной: делать на ней прогнозы дело часто безрезультатное, и лишь Шестеро знают, как все повернется в итоге. Осень тянется, начнется месяц Меча с дождями, а потом и зима наступит, и армия герцога останется на западе, не успеет сюда. Тогда ваши надежды на то, что осаду Драбатских врат снимут, окажутся тщетны, мосты они восстановят — и камень все же упадет вниз.
— Милорд, — подал голос оруженосец. — Позвольте?
— Давай, Дикай, если тебе есть чего сказать.
— Я отсюда, хотя никогда не ходил к Червю. Ущелье перекрыто, его хорошо охраняют, и никто не пускает зевак, как это диктует старый закон. Но мой дед бывал там в молодости и рассказывал, что видел… Вы просто не представляете Улыбку Шаутта. Потребуются месяцы, чтобы восстановить хотя бы один мост. А возможно, и годы. То, что делали волшебники, трудно воссоздать обычным людям, особенно в нашу Эпоху Забвения.
— Но зато обычные люди с радостью сломают чужую работу. — Командир стрелков встал. — Возблагодарим же Шестерых за это. Давайте все сегодня хорошо выспимся, сиоры. Завтра нас ждет долгий переход, а после… после тоже ничего хорошего не будет.

Глава вторая
Ирифи

В старых книгах говорят о днях, когда он появился в первый раз. Пришел из пустыни, поднявшись до неба желтым пологом, и обрушился на богатый караван, который больше никто никогда не видел. После он шагнул в оазисы, поселки и города, сделав небо оранжевым, а солнце бледным — и бушевал неделю, забрав с собой всех, кто необдуманно покинул кров. Говорили, что это дыхание Катаклизма, насмешка погибшего Войса, когда-то повелевавшего ветрами и спустившего их с поводка на Скованного. Дикий ветер рыщет по нашей земле, собирая страшную жатву. За века мы привыкли к его приходу и лишь смеемся над его тщетными попытками навредить нам. Но порой вместе с ветром приходят и те, кто скрывается за стеной песка и пыли… 
Альх Тафи. «Чудовищные существа пустыни». Первое издание. 532 год со времен Катаклизма  

Узкий соланский меч с чашеобразной гардой, легкий и удивительно прочный, не стал парировать восходящий удар, лишь мягко, как учил Мильвио, скользнул по другому клинку, чуть смещая, открывая пространство достаточное для ответной атаки. Девушка быстро отступила вправо, выворачивая запястье, нанесла укол.
«Цапля охотится на рыбу в камышах».
Враг не ожидал от нее такой стремительности, едва не пропустил выпад, но в последний миг успел развернуться, уходя с линии удара. Шерон, предугадав, что последует за этим, снова сместилась, ловко балансируя на треснувших камнях сторожевой площадки древней крепостной башни.
Ее противник, мускулистый седеющий карифец, оскалился и перешел в наступление.
«Цапля стоит на одной ноге», «Цапля вытягивает шею», «Цапля следит за облаками» — ей постоянно приходилось использовать высокие стойки, чтобы защитить голову и шею.
Свободная рубашка из тонкой ткани намокла от пота, липла к спине, сердце билось загнанно, а руки из-за долгой схватки начали уставать. Она понимала, что пора заканчивать бой, до того, как жара высосет из нее все без остатка.
Мечи столкнулись, и «цапля взмахнула крыльями», а через удар сердца «погналась за стрекозой, огибая холм». Ее клинок, точно проворный мотылек, скользнул в открывшуюся брешь.
— Ух! — сказала Шерон спустя мгновение, получив болезненный удар в плечо, и опустила оружие, признавая проигрыш. — Но как?! Я была уверена.
— Уверенности мало. Нужны еще знания. Никогда не используй укол из такой стойки, особенно против того, кто опытнее тебя. Во время него ты открыта. Здесь. И здесь. Более слабого ты убьешь, но не опытного воина. Этот удар опасен не только для того, кому он предназначается…
— «…но и для того, кто его наносит, ибо открывает его противнику. Даже раненый и даже убитый, но все еще живой враг может нанести удар и забрать тебя с собой», — процитировала она старый учебник.
— Правильно. Но в этот раз у тебя все почти получилось. Ты была быстра, госпожа. Очень-очень быстра. И спокойна. Я доволен, как проходят наши уроки.
Убрав меч в ножны, мастер клинка продолжил:
— Ты учишься, с каждым месяцем становишься лучше. И начинаешь просчитывать на несколько ходов вперед. Я видел, ты плела свое кружево последние минуты, вынуждая меня открыться. И у тебя почти получилось. Со временем ты поймешь, кто опасен и как против него надо действовать. Не расстраивайся из-за неудачи. Она тоже часть обучения.
— Спасибо, Шамси. Ты хороший учитель.
Он степенно кивнул, принимая ее благодарность, но на смуглом лице не появилось и намека на улыбку. Карифец считал, что проявление лишних эмоций совсем не красит его седины.
Сперва это немного смущало Шерон, она никак не могла понять человека, которого нашла для нее Лавиани, но затем научилась читать по глазам. Он был мастером короткого меча, требовательным и порой даже жестоким, но терпеливым и готовым объяснять до бесконечности. А ведь поначалу указывающая была против предложения сойки.
Тот разговор произошел много месяцев назад, после очередной тренировки, когда к вечеру вся спина Шерон оказалась покрыта темными синяками от деревянного меча Лавиани.
— Я все время тебе проигрываю, — сказала девушка, когда та обрабатывала «побои» едкой мазью, остро пахнущей смолистыми травами.
— А чего ты хочешь, рыба полосатая? — возмутилась собеседница. — Чтобы я тебе подыграла? Сдалась? Ну ладно, вот она я. Иди, ткни в меня своей палкой, если тебе от этого станет легче. Но в реальном бою никто не будет играть с тобой в поддавки. Я стараюсь подготовить тебя к настоящей схватке, и в ней, хоть для тебя это и является сюрпризом, как я посмотрю — все быстро, больно и очень жестоко.
— Я о том, что мне иногда кажется — все зря. Ты стремительная, и я просто не успеваю за тобой. Иногда даже движения не успеваю рассмотреть.
— Я этим занимаюсь с детства, и меня тренировал лучший убийца Пубира. А ты девочка с окраины мира, которая сражается с заблудившимися, а не с живыми людьми. По мне, тебе бы и дальше делать лишь то, что у тебя получается удачнее всего.
— Уж поверь, я тоже бы этого хотела. Заблудившиеся куда более простые противники, чем ты. Беда только в том, что они в Нимаде, а мы с тобой в Эльвате, в противоположной части света.
— Ладно. Это я так… ворчу, — буркнула сойка. — Ты, конечно, права, что начала заниматься, а Фламинго прав, что поддержал твою идею обучиться управляться с оружием. При нашем безумном образе жизни скорее встретишь живого человека с мечом в руках, чем мертвеца с волчьими зубами. Но сейчас ты просто торопишь события. Еще и года не прошло, как на берегу Бренна ты первый раз взялась за фехтование. И все равно твой прогресс впечатляет.
— Тебя впечатляет? — с иронией спросила девушка.
— Ну это я так… чтобы показаться вежливой, сказала, — признала Лавиани и усмехнулась.
— Вот это больше на тебя похоже, а то я уже начала думать, что передо мной шаутт, принявший твой облик, — мрачно произнесла указывающая, стараясь не обращать внимания на боль в спине.
— Язвишь, девочка? Хорошо. Найду я тебе мастера фехтования, — внезапно решила Лавиани. — Все. Надевай рубашку. За два дня заживет.
— Что? — Шерон не поверила своим ушам. — Зачем мне кто-то, когда есть ты?
Бывшая убийца Ночного клана помолчала, прежде чем ответить:
— Я плохой учитель. Раздражительна. Нетерпелива. И часто излишне жестока. Была бы ты парнем, и я бы сочла, что ты перетерпишь мои «уроки». Но ты мелкая девчонка, и когда-нибудь я сломаю тебе ребра или хребет только из-за своего дурного настроения. Тебе нужен тот, кто зарабатывает этим ремеслом и продолжит обучать тебя южной школе меча, раз уж Мильвио начал это делать.
Шерон затянула завязки на рукавах, задумчиво посмотрела на собеседницу:
— Может, я и мелкая девчонка, но давно уже не маленькая. Что происходит, Лавиани?
Та хмыкнула и села на подоконник, слушая, как шумят вечерние улицы Эльвата, оживающие после тяжелого дневного пекла.
— Правда в том, что мне надо оставить город на какое-то время.
Указывающая нахмурилась, но прежде, чем ответить, вымыла руки в металлическом тазу, думая о том, что нагревшаяся за день вода совершенно не освежает.
— У нас неприятности?
— Нет.
— У тебя неприятности?
— Не думаю.
— Шестеро! Ты можешь хоть раз ответить прямо?!
— Не злись, девочка. — Шерон готова была поклясться, что ей послышалась неуверенность в голосе сойки. — Ты знаешь, что я ничего не делаю без веских причин. Это важно для будущего, и мне придется уйти.
— Я могу пойти с тобой?
Ответ она прочитала по лицу.
— Хорошо, — вздохнула девушка. — Значит, я остаюсь в компании Бланки.
Обе не сговариваясь хмыкнули, говоря тем самым, что удовольствие общаться с госпожой Эрбет крайне сомнительно.
— Ты вернешься?
— Конечно вернусь! — возмутилась сойка. — А ты будешь ждать меня здесь. И меня, и Мильвио. Он тоже появится рано или поздно.
«Но не Тэо», — с печалью подумала девушка, а вслух сказала:
— Сколько тебя не будет?
— Три месяца на дорогу туда и обратно, — пообещала сойка. — Максимум четыре. Я уйду, когда найду для тебя подходящего учителя, чтобы ты не теряла времени даром. Продолжишь осваивать клинок. Но пообещай, что, пока меня не будет, ты не станешь делать глупости и то, ради чего нас сюда привел Мильвио.
— Обещаю, — легко согласилась указывающая. — Без вас я вряд ли смогу добиться хоть какого-то успеха.
Думая об этом разговоре сейчас, Шерон подняла объемную флягу, принесенную Шамси, и сделала несколько скупых глотков, чувствуя слабую горечь на языке от трав, на которых была настояна вода.
Прошло не три месяца. И даже не четыре. С тех пор как Лавиани отправилась в путь, минуло полгода, и девушка была в отчаянии, не зная, увидит ли она хоть кого-то из своих друзей.
Тех, кого давно считала своей семьей.
Ей оставалось самое сложное — ждать.
Она не любила этого. И боялась.
Когда-то… казалось, уже в прошлой жизни… она ждала Димитра, уходившего в море и возвращавшегося с уловом. В конце концов море не вернуло мужа домой, отдало уинам, и Шерон помнила ту боль, что надолго поселилась в ее сердце.
Ожидание хуже мучений. И вот оно стало смыслом ее жизни. Теперь ей приходилось ждать острую на язык сойку. Ждать великого волшебника, так много рассказавшего ей о прошлой эпохе. И… Тэо. Тэо она тоже ждала, пускай и почти потеряла надежду на его возвращение.
Девушка осторожно села на край стены, свесив ноги в пустоту и разглядывая кварталы.
Уроженка Летоса, она так и не смогла привыкнуть к жаре Карифа, порой казавшейся ей нереальной, а порой… ужасной. В ее герцогстве, стране нескончаемых дождей, туманов и затяжных зимних штормов, тепло редкого и скоротечного лета было праздником, но она и подумать не могла, что на юге обитаемого континента это самое «тепло» длится вечно, а иной раз и убивает неосторожного.
За долгий, невыносимо жаркий день солнце устало быть чудовищем, ослепительно-белым и таким раскаленным, что, казалось, от его лучей должен лопнуть череп, стоит лишь покинуть спасительную тень. Теперь оно с величавостью каравана туаре, бредущего от оазиса к оазису, медленно клонилось к горизонту, остывая и позволяя людям оставить дома, встречая скорую ночную «прохладу».
Ее до сих пор потрясала столица Карифа, помнящая Тиона, встречавшая Гвинта и Лавьенду, пережившая Катаклизм, почти утонувшая в жестоких песках, но выбравшаяся из них цветущим садом.
Он раскинулся в широкой долине, окруженной старыми красноватыми утесами, раскаляемыми солнцем, точно металл в кузнечном горне. За ними начиналась губительная пустыня, протянувшаяся до Песчаного моря, состоящая из барханов, скал, мертвых камней и редких живых островков, казавшихся изумрудным ожерельем на теле древней мумии.
Эльват был огромным городом, переждавшим все беды этого мира и устоявшим после раскола Единого королевства. Его жители не ушли, здания не остались заброшенными, и их не источило время, как многие другие города континента. Столица герцогства лишь росла из века в век, расползаясь по долине вместе с оросительными каналами, финиковыми рощами, каскадными полями и искусственными озерами.
Здесь, в сердце Феннефат, Дыхания Смерти, как называли появившуюся после Катаклизма пустыню, люди научились получать воду, вгрызаясь в землю, буря ее и добывая из скважин скрытый в глубине бесценный дар.
Шерон была удивлена, какую колоссальную работу проделали карифцы, чтобы несмотря на жаркий климат, превратить каменистую пустошь в зеленую долину. Сюда был вложен труд и жизни множества поколений, что тысячелетие восстанавливали величие своей страны, пришедшей в упадок после Войны Гнева.
Башня, на плоской крыше которой Шамси учил девушку искусству меча, раньше входила в систему городских укреплений, но давно уже была поглощена разросшимся Эльватом, оказавшись далеко от периметра внешних стен, в районе Лиловых Цветов, совсем рядом с огромным Верблюжьим рынком.
К ней еще много веков назад пристроили дома, перестали считать важным опорным пунктом, отдав на откуп людям, служившим в гвардии и вышедшим на пенсию. Внизу открылся постоялый двор, над ним жили несколько семей, а на смотровой площадке Шамси, когда-то тренировавший солдат, теперь преподавал искусство меча чужестранке.
Еще с десяток таких же башен каменными пальцами возвышались над городской застройкой, цепочкой уходя на юг, к Полю Мертвых — огромному некрополю, раскинувшемуся под тенью древних растрескавшихся утесов, выросшему вокруг могилы безымянного великого волшебника, жившего еще до того, как появился Скованный и его ученики.
Уроженка Летоса вгляделась в горизонт: где-то там, в доме с окнами, выходящими на старые могильные плиты, обрушенные пирамиды и засыпанные склепы, жила она.
Это странное место выбрал Мильвио, хотя Шерон и возражала, не желая находиться слишком близко к погосту, самому большому из всех известных в цивилизованном мире.
— Я не хочу. Давай найдем другое место. Почему здесь? — первое, что сказала девушка, попав туда и восстановив дыхание.
Он посмотрел на нее с грустью:
— Потому что это причиняет тебе боль. Потому что ты чувствуешь кости, что спят в песке.
— Чувствую, — шепотом призналась она. — Они бледней ракушек на галечном пляже. Тысячи тысяч. Старых и молодых. Я знаю их всех, и они зовут меня. Зачем мне эта боль?
Он взял руки Шерон в свои, заглянул в лицо:
— Пока чувствуешь ее, ты остаешься собой. Человеком. Указывающей из Нимада, а не тзамас, хозяйкой мертвых. Дар, который спал во многих из вашего племени почти тысячу лет, пробудился в тебе. Дар — это борьба. Не важно, кто ты — некромант, великий волшебник, асторэ или таувин. Всегда есть соблазн и сила, что толкает нас на плохие поступки.
— Плохие? Но, Мильвио, отчего же сразу плохие?!
Его глаза были как холодные изумруды:
— Потому что мы можем. Это в человеческой природе — совершать дурные поступки, обретая власть над другими. Пока твой новый дар юн, он будет проверять тебя. Как пес проверяет неопытного хозяина. Как волк проверяет своего вожака, и ищет слабину. Поддашься, и он станет главнее, чем ты. Победит твою природу. Заставит оступиться, и это может привести тебя вон туда. — Мильвио кивнул на ряды ступенчатых пирамидок, тянущихся до самого горизонта, где угадывались очертания утесов. — А если не тебя, то сотни людей, что могут оказаться на твоем пути.
Шерон, подумав над его словами, спросила через несколько дней:
— Значит ли, что некроманты прошлого теряли разум?
— Как асторэ, не способные справиться со своим даром? Нет. Ты не сойдешь с ума… — Он вздохнул и неожиданно признался: — Знаешь, я многое забыл из того, чего не стоило забывать. Когда твоя жизнь столь длинна, события смазываются, теряются, а истина не кажется такой уж очевидной. Просто… ты можешь стать иной, потому что общение с мертвыми, помощь от них… меняют. И то, что раньше ты считала правильным, можно с легкостью отбросить, словно ненужный якорь. Шаг. Еще шаг. И еще. Каждый раз немного в сторону от той морали, к которой привык, ведь ты думаешь, что ничего плохого не случится, все будет по-прежнему — и не успеешь оглянуться, как сойдешь слишком далеко со своей дороги и окажешься…
Треттинец вновь указал на кладбище.
— Среди мертвых. Ты должна помнить о них всегда для того, чтобы остаться собой.
Она поднялась из постели и встала у окна, глядя на могилы, частично занесенные песком, с ненавистью:
— Ты сражался с подобными мне? В прошлой жизни?
— Случалось. Они не были опасны, если выступали против нас один на один, но во время сражений… порой перетягивали победу на свою сторону, просто подняв мертвых солдат и снова бросив их в бой… В битве у Мокрого Камня некроманты едва не опрокинули нас. Почему ты спросила?
— Не хочу становиться такой.
— Значит, не станешь.
— Твоя вера в меня сильна.
— О да. Так я верил лишь в Тиона и Арилу. В тебе есть то же самое, что и в них.
— Что же?
— Воля. Радость. Свет. Стальной стержень. Я помогу тебе, Шерон из Нимада.
И он помогал, пока не ушел, оставив один на один с кладбищем, которое она чувствовала даже отсюда.
Шерон отвела взгляд от Поля Мертвых и посмотрела на запад, где, поднимаясь на скошенный утес каскад за каскадом, высился дворец герцога: с куполами небесного цвета, воздвигнутыми еще в конце прошлой эпохи. Город в городе, чьи алебастровые стены до сих пор воспевают поэты, а полководцы Дагевара спят и видят, как их обрушат.
Как-то, когда только знакомилась с Эльватом, девушка оказалась совсем рядом с территорией дворца, заблудившись в пыльной, горячей, сложной паутине полуденных улиц, пахнущих специями, фруктами, ароматическими маслами и дымом из тяжелых круглых курильниц. Всем тем, что было для нее в новинку — и даже книги, которыми она зачитывалась всю свою юность, не смогли передать ей реальную жизнь южного города.
Шерон прошла через цветущий гранатовый сад и очутилась возле белой стены, отполированной до блеска так, что в ней можно было изучить свое отражение. Ей очень захотелось коснуться лица зеркального двойника, и она, подчиняясь какому-то внутреннему чувству, сделала шаг вперед.
Указывающей показалось, что ее рука по локоть провалилась в камень и кожи коснулся горный поток, столь стремительный, свежий и бодрящий, что у нее закружилась голова. Она ощутила, как нечто странное, огромное и в то же время бесплотное, мягко обхватывает ее пальцы, словно во время рукопожатия и… Шерон испугалась, что еще чуть-чуть и ее утащат в зазеркалье, в бурную воду, а течение унесет ее далеко от Эльвата, высосав всю силу.
Что-то больно обожгло ее бок, заставив отшатнуться, и… вот уже она снова в просвеченном солнцем саду, хмурясь, потирает ладонь. Сунув руку в сумку на поясе, Шерон ощутила, как быстро теряют тепло игральные кости, выточенные из рога нарвала.
Она не стала ничего говорить Мильвио, так как обещала не подходить ко дворцу. И почти целую неделю ее преследовали сны, где огромный, сотканный из воды полоз зовет ее к себе, просит отбросить сомнения и подойти поближе. Она не знала, что это, не боялась его, не испытывала никакой тревоги, чувствовала от силы скорее дружелюбие, чем ненависть, но не поддалась. И постепенно яркие сны погасли, а то, что жило во дворце, словно бы вновь впало в спячку, забыв о ее существовании.
— Думаю, на сегодня хватит. — Голос Шамси отвлек девушку от воспоминаний.
Она посмотрела на остывающий диск солнца, который острым краем едва касался западных утесов. Довольно рано. Обычно тренировка продолжалась до того момента, как небо становилось темно-фиолетовым, а на улицах зажигали жаровни.
— Сегодня в мой дом придет человек, который хочет увидеть мою младшую дочь. — Он впервые на ее памяти улыбнулся. — Если гость останется доволен, то через четыре месяца у нее будет новая семья.
Шерон улыбнулась в ответ и сказала, как это было принято в Карифе:
— Большая удача, когда дочь находит семью.
— Да. — Он внезапно нахмурился, повернув голову. — Не нравится мне ветер. Видишь? Небо на горизонте мутное. Идет гроза.
— Еще далеко, — беспечно пожала плечами Шерон. — Я успею вернуться.
Быстро собравшись, девушка завернула меч в плотную ткань, чтобы никто не глазел на странную вооруженную чужестранку в карифской одежде.
Улица пахла жаренными в меду орехами и бараниной, обвалянной в специях, а еще переспелыми дынями, которыми торговали на углу. Недалеко от башни, опустив босые ноги в песок, возле деловито рывшихся рыжих голошеих кур, указывающую терпеливо ожидала маленькая служанка.
Агсан — низенькой и смуглой девчонке — недавно исполнилось одиннадцать, и она была пятой внучкой хозяйки дома, который снимала Шерон. Черноволосая, с четырьмя короткими неряшливыми косичками, вечно без обуви, с браслетами из стеклянных бусин, украшавшими тонкие запястья, она сама напросилась к Шерон в услужение и готова была работать за несколько медных ултов в неделю.
Указывающей не нужна была помощница, но девчонка оказалась настойчивой, донимала ее просьбами целую неделю, и Лавиани, усмехнувшись, как-то посоветовала:
— Все равно от тебя не отстанет и крутится рядом. А так хоть какая-то помощь по дому. Не я же должна здесь полы от песка подметать. Да и нашей «герцогине» постоянно нужен уход. Она нас с тобой не слишком-то жалует, неделями не разговаривает. Так пусть девица за ней смотрит. Кругом одни плюсы, посуди сама. Буду тыкать ей пальцем в грязную посуду и учить жизни. Всегда мечтала начать использовать рабский труд детей.
Впрочем, сойка быстро пожалела о своем предложении. Агсан не желала ей подчиняться, лишь мрачно смотрела исподлобья, если Лавиани ругала ее за нерасторопность. Девочка признавала лишь приказы Шерон.
От нее, и вправду, была польза. И в хозяйстве, и в качестве сиделки, и как проводника по городу. Она водила Шерон по кварталам, показывая новые для чужестранки улицы, уча ориентироваться в лабиринте Верблюжьего рынка, Озера Специй, Загонов Туаре и других районов бедноты, протянувшихся вдоль Старого Королевского тракта.
Ей можно было доверить деньги, отправить за покупками на рынок, или попросить договориться с продавцами льда, или оставить на сутки с Бланкой, зная, что у той будет и вода, и еда, и, быть может, при должной удаче не самое дурное настроение.
Увидев указывающую, Агсан вскочила, решительно забрала завернутый в тряпку меч, сунула в высокую корзину, сплетенную из рафии. Носить клинок госпожи девочка считала чем-то вроде привилегии, а свою корзинку — самым надежным местом для хранения особо ценных вещей.
Далеко-далеко слабо и сухо прогремел гром.
— Не знала, что в пустыне бывают грозы, — сказала Шерон. — Дождь в Карифе, наверное, почитают за благо.
Агсан серьезно кивнула.
— Не боишься намокнуть?
— Нет, госпожа. Но сейчас не должно быть дождя. Слишком жаркое время.
— И все же он идет. А мы отправляемся домой. Если поторопимся, то вернемся до начала ночи.

Эльват ничуть не походил на Нимад и, прожив в столице Карифа достаточное время, указывающая до сих пор поражалась тому, насколько разная жизнь и судьба у этих городов.
Нимад вымирал с наступлением сумерек, и ночи в нем были тягостны и тревожны. Люди ждали и страшились появления синего огня, извещавшего их о том, что кто-то умер и в городе появился опасный заблудившийся. Ночь была злом. Тьмой. Распахнутыми воротами на ту сторону.
Здесь же, на юге истерзанного Катаклизмом континента, ночь считалась благом и чуть ли не даром Шестерых. Изнуренный дневной жарой город оживал, и его жители, не боявшиеся луны и звезд, заполняли улицы.
Гроза приближалась, гром ворчал все ближе, но находившиеся на центральных улицах не спешили расходиться по домам, беседуя, торгуясь, выпивая, обсуждая последние новости о большой войне, что началась между Горным герцогством и его соседями.
Шерон и Агсан все дальше и дальше заходили в Верблюжьи кварталы. Это был не самый людный район, с высокими стенами, по которым вились виноградные побеги; многочисленными лестницами; глухими, точно колодцы, внутренними дворами; бесконечным сушащимся бельем над головой; сильным запахом курятников и хлевов; домами с плоскими крышами; глиняными желобами по обочинам земляной дороги, по которым текла сточная вода.
Агсан торопливо шла вперед, не оборачиваясь и не проверяя, поспевает ли за ней Шерон, топала босыми ногами, похожая на проворную букашку, целенаправленно преодолевая лабиринт сумеречных, плохо освещенных улиц, а огромная корзинка на ее спине маячила перед глазами указывающей, точно чудовищный горб.
Теперь им предстояло пройти старый участок Поля Мертвых, который клином врезался в жилой район, разделяя его на северную и южную части.
За забором, отделявшим мир живых от мира мертвых, не ухаживали уже долгие годы. Выглядел он плачевно, уцелели лишь отдельные фрагменты, сложенные из неровного камня, кое-где обмазанного глиной. Многие участки конструкции оказались сломаны эльватцами, забиравшими «бесхозные» камни для своих нужд и постройки домов.
Отношение к кладбищу, как уже успела убедиться Шерон, оставляло желать лучшего. В Летосе подобное пренебрежение считалось недопустимым. Никому бы и в голову не пришло разобрать кладбищенскую ограду для постройки овина или мельницы. Йозеф, узнай о таком кощунстве, спустил бы шкуру с любого жителя Нимада. В Эльвате же властям было наплевать, так как покойники уж точно жаловаться не станут.
Оказавшись на территории некрополя, Шерон внутренне поежилась, ощущая тревогу и чувствуя, как в левом виске начала то и дело появляться раскаленная искра.
Они шли, петляя среди рассыпавшихся от времени приземистых склепов, похожих на кубы, сложенные из плохо обожженного, крошащегося от времени кирпича. Он трескался, откалывался, стирался, превращался в красноватый песок, лежавший в аллеях между захоронениями и на пустырях среди исчезнувших могил. На их месте росла лишь сорная трава, привлекавшая сюда скот из города.
Поднялся ветер. Он горячо обжег кожу дыханием, и громыхнуло уже совсем близко. Агсан остановилась как вкопанная, повернулась на запад, откуда шла гроза, даже не заметив, что одно из колючих перекати-поле, потревоженных внезапно проснувшейся стихией, зацепило ей ногу, поцарапав лодыжку. Огромная, чудовищная туча, подсвеченная лучами заходящего солнца, горела ярко-оранжевым светом и в ее клубах то и дело сверкали молнии.
— Это не дождь. Ирифи! Ирифи идет, госпожа!
— Ирифи? С запада? Сезон же закончился!
— И все же это он, госпожа! Убийца караванов!
Жестокий восточный ветер нередко приносил на своих крыльях песчаные бури. Однажды ненастье накрыло город на неделю, и Шерон не могла покинуть дом, слушая, как надсадно воет ветер, как скребутся песчинки по стенам и крыше… На это время солнце исчезло, и в красноватом мраке не родившегося дня карифцы рассказывали страшные истории о караванах, которые застала непогода, о движущихся барханах, похоронивших под собой десятитысячную армию, о тварях ночи, что приходят с песком.
Возвращаться назад, в город, чтобы попросить убежища в первом же доме, не имело смысла. Слишком большое расстояние они прошли от жилых районов, да и ветер тогда будет бить им в лицо. До их жилища было гораздо ближе. Так что указывающая приняла верное, на ее взгляд, решение:
— Вперед!
На ходу Шерон вытащила из сумки длинный отрез ткани цвета индиго, полила его водой из фляги, повязала вокруг шеи, затем головы, как ее научили местные, создав некое подобие одновременно вуали и платка, защищавшее лицо и оставлявшее открытыми лишь узкую прорезь для глаз. Служанка сделала то же самое со своим шейным платком.
Босые ноги Агсан не разбирали дороги. Ей, кажется, было все равно, на что она наступает — на высохший навоз, колючки, могильные камни или мелкие фрагменты старых косточек, которые порой оказывались в сухой земле.
Девочка то и дело оглядывалась на тьму, полностью закрывшую небо. На них, на первый взгляд медленно и неспешно, ползла плотная, клубящаяся масса пыли и песка, которая уже преодолела крепостные стены Эльвата.
Ветер, настоящий ветер, а не то горячее дыхание, что до этого касалось их, настиг за ступенчатой пирамидой мавзолея, верхушка которого все еще ловила на себе последние розовые отблески умирающего солнца.
Порыв — сильный толчок в спину — заставил Шерон покачнуться, податься вперед. Она опустила голову, чтобы защитить глаза. Мир из серо-лилового на мгновение стал ярко-желтым, затем охряным, темно-оранжевым и, наконец, грязно-коричневым, почти черным. На кладбище влетел ирифи.
Агсан что-то сдавленно крикнула, и указывающая схватила ее за руку, притянула к себе, сжала зубы, ощущая, как острые песчинки, точно тысячи маленьких злых насекомых, бьют по открытым участкам кожи. Она пошатнулась под очередным порывом, потащила девчонку направо, где в дымке угадывалось ребро пирамиды, под прикрытие ее стены, двигаясь точно краб, чтобы не поворачиваться лицом к ветру.
Довольно быстро отыскала низкую нишу, через которую внутрь пирамиды когда-то внесли умершего. Места достаточно, чтобы разместились двое, прижавшись спинами к стальной решетке, преграждающей вход в усыпальницу.
Шерон чувствовала останки хозяев этого дома, как и кости тех, кто располагался в соседних могилах, сейчас скрытых от нее за пылевым облаком. Она ощущала их так, словно эти безымянные, давно ушедшие на ту сторону люди, были частью ее тела. Указывающая могла с легкостью дотянуться до каждого из них через толщину могильных плит, изнывающую от отсутствия влаги землю и истлевшие саваны.
Некрополь хранил память о тысячах мертвых. Дар некроманта рвался к останкам, и девушка почувствовала себя так, словно стоит на краю морской скалы и вот-вот упадет в бурное море. Голова продолжала болеть, а в желудке появилась слабая резь, ее призрак, предвестник голода.
Шерон знала, что сможет справиться с ним, как много раз делала это раньше, но все же стоило уйти отсюда на тот случай, если ее способности, опьяненные старой смертью, найдут лазейку в твердой броне хозяйки.
— Мы должны идти, — наклонившись к уху служанки, сказала девушка. — Ирифи крепчает, скоро буря будет такой сильной, что мы не сможем стоять. К утру нас засыплет.
— Мы заблудимся, госпожа! Ничего же не видно! Очень опасно выходить из укрытия! Очень!
— Не заблудимся. Я выведу нас. Но ты не должна бояться того, что сейчас будет. Понимаешь?
Девочка кивнула, но Шерон видела в ее темных глазах лишь страх. Она заставила Агсан снять с плеч тяжелую корзину, которая сейчас только мешала, забрала из нее меч, завернутый в ткань, передав спутнице.
— Не потеряй. Ты за него отвечаешь.
Из сумки указывающая достала игральные кости, на несколько мгновений сжала в кулаке, а затем, бросив перед собой на камни склепа, слабо щелкнула пальцами.
Служанка расширила глаза от удивления, видя, как кубики шевельнулись и точки на них загорелись белыми огоньками.
— Что это?! Волшебство?!
Шерон помнила, о чем ей говорил Мильвио. Чтобы она никогда не показывала чужакам своих способностей. Даже тем, кому, как считает, можно доверять. И она выполняла его наказ до этой самой минуты.
— Нет. К сожалению, не волшебство, — мягко улыбнулась та, но затем поняла, что девочка не может видеть ее лица из-за плотной повязки. — Ты же помнишь, что я с Летоса?
Последовал быстрый кивок.
— Такие кости есть у каждого в моей стране, чтобы, если мы заблудимся ночью, они привели нас к дому и защитили от мертвых.
Ложь была так себе. Глупой. Но сейчас Шерон не могла придумать ничего лучше и понимала, что ей придется серьезно поговорить с Агсан и как-то убедить не рассказывать об этом всем подряд в квартале. Задача почти невыполнимая и куда более сложная, чем найти эйва среди отребья Пубира.
— …Готова?
— Да.
— Ничего не бойся. Я тебя не отпущу.
Шерон взяла девочку за руку, и они вошли в бурю беснующегося песка, точно люди, поднимающиеся на эшафот. Их тут же ударило в бок, закрутило, но Шерон решительно, пускай и медленно двинулась вперед, следуя за тусклыми белыми точками, которые, как путеводные маяки, вели ее за собой.
Они были их надеждой, которая то исчезала под слоями наносов, то вновь появлялась, упорно петляя среди древних могил.
Ей не удалось защитить глаза, и песок все же попал в них, что делало путь еще сложнее. Откуда-то издалека, искаженный ветром, долетел крик, чем-то похожий на оборвавшийся вопль чайки. Она сразу поняла — крик человеческий, и в следующее мгновение мозг пронзила вспышка боли.
Шерон почувствовала, что кто-то умер.
А затем… еще одна смерть.
Ирифи, который только пришел, не мог за несколько секунд убить сразу двоих. К тому же кости, раньше медленно катившиеся, теперь в нерешительности остановились, словно кто-то преграждал им путь.
Агсан прижалась к ее бедру, стараясь укрыться от ветра, брела вслепую, точно недавно родившийся котенок, полностью доверяя девушке. Поэтому она не увидела то, что разглядела Шерон среди волн песка, накатывающих на кладбище, подобно бурному морю, набрасывающемуся на старый пирс во время шторма.
Нечто крупное, мало похожее на человека, собранное из мрака, прятавшегося под покровом ненастья, неспешно шло через некрополь, аккуратно перешагивая склепы. Оно скорее угадывалось там, впереди, походило на призрак. Кости откатились назад, к ногам девушки, словно прося ее подождать, не торопиться.
Жуткое нечто прошло мимо, не заметив путницу.
Спустя несколько мгновений кости снова покатились, зовя хозяйку следовать за ними.

К тому моменту как они выбрались из висящего в воздухе дыхания пустыни, самой ее сути, сотканной из мириад мелких частиц, Шерон потеряла всякое представление о расстоянии и времени. Она просто упорно шла вперед, стараясь держаться к ветру спиной, использовать для защиты стены склепов и пирамид, сгибаясь под особенно сильными порывами на открытом пространстве и прижимая к себе девочку.
Когда перед Шерон появилась кладбищенская стена, указывающая с облегчением вздохнула. Кости спасли их, вывели, точно опытная собака-поводырь.
Она двинулась вдоль преграды, пока не нашла знакомый пролом, через который много раз ходила, и в этот же миг ощутила еще одну вспышку чужой смерти. Кто-то рвал струны человеческих жизней со столь равнодушной бесцеремонностью, что ее охватила злость.
Это случилось совсем близко от них, так что девушка ничуть не удивилась, когда через пять десятков шагов наткнулась на тело, которое уже заносил песок, впитывая растекающуюся кровь.
Растекшуюся вокруг двух половинок человека, поправила себя Шерон. Кости осторожно обогнули мертвого, и пришлось подтолкнуть застывшую Агсан, чтобы та продолжила идти.
Оставалось совсем немного. Она узнавала улицу, дома с запертыми дверьми, калитки, ограды, повороты, все ближе и ближе подходя к спасительному жилищу.
Девочка внезапно дернула Шерон за руку, заставляя наклониться к ней, сказала громко:
— Не сюда! В этот проход! Ближе!
— Прости, но я доверюсь костям, а не тебе!
— Твои кубики из другой страны! Я знаю город лучше!
Возможно, это было так. Возможно, есть путь короче, но игральные кости всегда вели ее самой правильной дорогой. И она не собиралась отказываться от их помощи.
Своенравная Агсан вырвала руку и бегом юркнула в узкий темный проулок.
— Рыба полосатая! — неожиданно для себя сказала Шерон, чувствуя злость. — Тебя точно следует выпороть, как советовала Лавиани! За ней!
Вой ветра, сдерживаемый высокими стенами проулка, стал глуше, а песок, носящийся в воздухе, реже.
Лестницы, каждая по десять ступеней, заканчивающихся маленькой площадкой, каскадом поднимались вверх, теряясь среди нагромождения неуютных, грубых зданий.
Она догнала девочку, даже не запыхавшись, дернула за плечо:
— Что ты творишь, Шестеро тебя возьми?!
— Тут быстрее! — упрямо ответила та. — Ирифи опасен! Мы должны торопиться.
— Быстрее не значит безопаснее, глупая! На коротких тропах бывают чудовища! Ты видела мертвого?! Здесь кто-то есть! Кто-то опасный! А ты бегаешь! Не стой столбом! Иди уже!
Старое засохшее абрикосовое дерево, погасшая кованая лампа над чужими воротами, заброшенный колодец, накрытый сверху грубыми досками. Почти пришли.
— Погоди! — сказала Шерон, провожая взглядом пролетевшее мимо насекомое, совершенно неуместное в этом месте и в это время.
Кузнечик?
Мрак шагнул на них из подворотни, закрыв дорогу. Он был высоким, выше Кама, с которым когда-то ей пришлось столкнуться. Изогнутая, горбатая нечеткая фигура, облаченная в балахон, сотканный из пыли и праха. Ни глаз, ни лица. Голова все время была в движении, текла, точно песок с потревоженного склона бархана.
— Сулла! Это сулла! — закричала девочка. — Беги, госпожа! Беги!
Она юркнула под рукой Шерон, пытавшейся удержать ее, бросилась прочь и, прыгая через ступени, скрылась в буре вместе с таким нужным сейчас мечом.
Указывающая слышала старые сказки Карифа о порождениях Катаклизма, существах, живущих в самых гибельных уголках пустыни. Про них много рассказывали. То, что они приходили в худшие дни мира, опустошали целые деревни, пожирали караваны, принимали облик погибших близких, выедали глаза поселялись в колодцах, чтобы хватать тех, кто осмелится прийти за водой.
Указывающая не стала убегать. Кости подпрыгнули в воздухе, повиснув на уровне пояса хозяйки. Один из кубиков полетел направо, описав круг, другой — налево. Они слились в сияющий обруч.
Сулла не был заблудившимся. Не являлся шауттом. И в то же время она чувствовала в нем дыхание той стороны, один из ее темных ликов.
Шерон не боялась возвышающейся над ней фигуры, но, когда та внезапно шагнула к ней размашистым движением, стелящимся над землей, отшатнулась назад. Темная рука появилась из ниоткуда, упала на жертву, задев белый обруч, и рассыпалась песком, который тут же подхватил ветер.
Теперь уже сулла отступил, и Шерон показалось, что он шипит от злости и удивления. Она быстро сократила расстояние, заставляя стилос в левой руке засиять.
И существо не выдержало, подпрыгнуло вверх, плащ распахнулся широкими черными крыльями, и ирифи унес свое дитя в темное, безумное небо.
Кости упали, плавя песок, которого касались, из-за той силы, что получили, и ожидая нового приказа, пока Шерон делала тяжелый выбор. Агсан убежала уже во второй раз и теперь находится среди песчаной бури. Сулла уцелел, он где-то здесь и, даже раненый, все еще способен причинить вред жителям.
Эльват не ее город. Она ничего ему не должна. Но указывающая путь — та, кто защищает людей от зла, и Шерон не могла так просто все бросить. Йозеф, узнай он о том, что любимая ученица отступила, никогда бы ее не понял. Да и она себя бы не простила.
Сложный, но такой простой выбор: жизнь девчонки или же жизнь множества людей, до которых может добраться темная тварь.
Шерон в первую очередь указывающая, и ей следует выполнять свою работу. Не важно, что это не Нимад. Не важно, что перед ней не заблудившийся. Не важно, что девушка не давала клятву защищать живущих здесь.
А Агсан… Стоит надеяться, что служанка найдет укрытие, где переждет опасность.
— Найдите мне его! — приказала она костям, и те тут же запрыгали по ступеням вверх.
Они катились все быстрее и быстрее, торопясь и сияя в темных узких переулках, точно глаза ночного хищника, отразившие свет факела. И гротескная тень Шерон прыгала по стенам, становясь то огромной, подавляющей, то совершенно миниатюрной, жмущейся к ногам. Кости нетерпеливо остановились перед калиткой с грубой чеканкой, изображавшей павлинов, поедавших упавшие яблоки.
Перед ее калиткой.
Она, холодея, повернула ручку и вошла во двор, изучая погруженное в темноту квадратное двухэтажное здание. Дверь была выбита и, прежде чем войти, указывающая воткнула в землю стилос, закрывая выход с территории и надеясь, что на сулла это подействует точно так же, как и на заблудившегося.
Ее глаза, легко воспринимавшие мрак, сотканный из множества оттенков серого, пытливо выискивали признаки опасности.
Стены короткого прямого коридора показались ей странными и шершавыми, совсем иными, чем те, что она помнила. Пришлось обратить на них куда более пристальное внимание и разглядеть, что это такое.
Каждое свободное пространство всех поверхностей, кроме пола, занимали насекомые. Те самые, что она видела чуть раньше.
Не кузнечики. Нет.
Саранча.
Она, казалось, впала в спячку, сидела не шевелясь, даже когда девушка коснулась жестких крыльев одной из них. Этих тварей в доме было несколько десятков тысяч, и все они чего-то ждали.
Шерон сдула с левой ладони невидимую пыльцу, и та осела на головах, странных глазах, усиках, лапках и крыльях белым мерцающим пятном среди серо-стального живого ковра.
Указывающая еще четырежды провела тот же ритуал, пока кралась, направляемая костями, в глубь многокомнатного дома, а затем вышла в широкий холл, устланный коврами, где часто проводила время, пережидая часы дневной жары.
Окна были распахнуты, и ирифи резвился с тонкими занавесками, забрасывая с улицы пыль. Огромная бесформенная фигура восседала на столе, точно ворона, обожравшаяся мертвой плоти. Сулла повернул голову в ее сторону, и где-то на втором этаже раздался глухой удар, а затем тихий вскрик.
Но Шерон была слишком заворожена лицом, которое наконец-то смогла разглядеть.
Простое. Закаленное солнцем. Продубленное морскими ветрами. С яркими голубыми глазами и волевым подбородком. Чуть рыжеватые волосы, как у многих, кто родился на Летосе. И… такой знакомой улыбкой. Сейчас показавшейся ей не привлекательной, а отвратительной и жуткой.
Лицо Димитра. Демон пустыни принял облик того, кто был ей когда-то дорог.
Сулла резко встал — ему, высоченному, пришлось сгорбиться, чтобы голова не разбила потолок, — а затем шагнул к ней. Она, забыв об игральных костях, повернулась и бросилась прочь, на улицу. Убегая, Шерон слышала, как он нагоняет ее, и в этот момент пыльца, оставленная ею на стенах, начала беззвучно взрываться.
Ярко-белые вспышки одна за другой, точно огненные астры, распускались за спиной указывающей, заманившей сулла в ловушку. Саранча с неприятным треском сотнями сгорала, и ее крылышки падали с потолка, крутясь в воздухе, словно кленовые семена.
На крыльце она остановилась и повернулась, смотря, как искалеченная фигура, лишившаяся ног, ползет к ней, подтягиваясь на руках.
Все еще Димитр. Такой близкий, родной и… совершенно чужой. Ее не тронуло его искаженное от боли лицо. Она испытывала не жалость, а злость. Глубокую ярость, что эта мерзкая тварь осмелилась брать ее память и ее потерю.
Руку Шерон охватило белое пламя, и она швырнула его в сулла. Личина твари сгорела, распалась на сотни лапок, телец, жвал саранчи. Он перевернулся на спину, выгнулся дугой, забился в припадке, а его руки, все еще опасные, хватали пустоту, пытаясь дотянуться до нее.
Шерон тихо свистнула, точно подзывая охотничью собаку, и кости, ждавшие в холле, покатились к хозяйке, оставляя за собой белый след, тонкие нити, липнущие друг другу, путающиеся между собой, заполнившие коридор.
Кубики закрутились вокруг поверженной твари, оплетая коконом света, пока порождение той стороны не скрылось в нем, и подкатились к девушке, протягивая к ее ногам последнюю нить.
Шерон взяла ту левой рукой, намотала на запястье, потянула, чувствуя, как она врезается в кожу, а затем и режет ее. Но даже несмотря на боль не остановилась, стягивая капкан, чувствуя сопротивление того, кто попал в него.
Сильнее. Еще сильнее. Пока нити разом не лопнули с тем звуком, когда неумеха всей рукой дернул струны лютни, совершенно не зная, как на ней играть. Указывающая подалась вперед, чтобы увидеть то, что осталось от сулла, но там был лишь песок, раздавленная саранча и странный череп, больше подходящий шакалу, чем человеку, похожий на расплавленный оникс.
Из комнаты Бланки Эрбет лился тусклый свет, воспринимавшийся зрением указывающей как мерцание, которое постоянно меняло цвет.
Розовый, кобальт, зеленый, желтый, оранжевый, серый, бордовый…
Она распахнула дверь и замерла на пороге, быстро оценивая ситуацию.
И без того маленькая комната незрячей стала еще тесней. Сулла, такой же огромный, как его товарищ, стоял согнувшись, касаясь головой потолка и тянул руки к сидевшей на полу женщине, которая прижимала к себе фигурку Арилы, найденную когда-то Тэо.
Статуэтка в руках Бланки излучала странное сияние, и по стенам ползли нелепые тени, точно комната находилась глубоко под водой и огромные водоросли, а может быть, щупальца неизвестного существа, словно нити колышутся в такт неощутимому течению.
Здесь каждый дюйм был пронизан необычной силой, природы которой Шерон не понимала. Она была не злой и не доброй, но столь мощной, что пламя на ее левой руке стало слабеть, а кости не смогли вкатиться в комнату, как будто кто-то невидимый отталкивал их.
То же самое происходило и с сулла.
Он пытался дотянуться до Бланки, но наткнулся на невидимую преграду и шарил когтистыми руками, стараясь найти брешь в этой нелепой обороне.
— Эй! — позвала Шерон. — Оставь ее!
Сулла повернул голову, и его лицо потекло, изменилось, став лицом старой Ауши. Взгляд старухи впился в указывающую, но Шерон не дрогнула.
И тогда Аушу сменил Йозеф.
— Ах ты, гадина! — процедила девушка.
В Карифе считают, что сулла показывают живым лишь мертвых, но девушка не желала верить в то, что ее учитель мертв.
Она позволила схватить себя за левое запястье, и дар, «прижатый» сиянием статуэтки, оплел белым светом всю ее руку, стал вязким, так что сулла попал в патоку, точно муха.
Очень большая муха.
Шерон, чувствуя, что ее ноги отрываются от пола, на мгновение пожалела, что оставила стилос перед домом. Прежде чем она успела что-то сделать, Бланка вскочила и с силой стукнула фигуркой Арилы по расстеленному ковру, и по всему дому пробежала дрожь, низкая, отдавшаяся в висках Шерон зудящей болью.
Сулла, не удержавшись на ногах, полетел вперед, сломав деревянные перила, и указывающая разорвала контакт, освобождая руку за мгновение до того, как он рухнул вниз, в холл. Он валялся там, слабо барахтаясь, оглушенный и совершенно растерянный, пока еще не опасный, и саранча на стенах громко шуршала сухими жесткими крыльями, волнуясь.
Она спустилась по ступеням, прыгая через одну, и оказалась рядом с незваным гостем в тот момент, когда тот начал подниматься, отряхиваясь от льющегося на него белого света, как отряхивается от влаги мокрая собака. Шерон ударила кулаком левой руки прямо в висок уже вставшего на колени Йозефа, легко проламывая магией ониксовую кость и быстро отворачиваясь от облака песка и шелестящей, разлетавшейся прочь саранчи, покидавшей дом через окна и двери.
Скрестила руки, копя силу, а затем выплеснула ее, и холодный огонь некроманта разошелся во все стороны, сжигая подушки, диван, занавески, насекомых и ту единственную саранчу, в которой пытался скрыться, убежать от нее сулла.
Ониксовый череп разбился, ударившись об каменный пол, острыми зеркальными осколками рассыпался — Шерон победно зарычала, и сама испугалась своей реакции. Злости. Той звериной радости, такой несвойственной ей, которую она испытала, убив это существо.
Чувствуя слабость, ту самую, что когда-то вынудила ее слечь в постель во времена, когда она собиралась преодолеть с друзьями перевал Мышиных гор, Шерон все же заставила себя двигаться.
— Бланка! — крикнула она снизу. — Бланка!
Раздались шаги. Затем сверху, прямо над ней, сказали:
— Я в порядке.
— Я убила его.
— Слышала. Ты ранена?
— Нет. Но мне надо отдохнуть. Справишься без меня?
— Я собираюсь сидеть там же, где обычно. И мне ничего не надо. — Незрячая, осторожно ступая, вернулась в комнату.
Ощущая, как лихорадка просыпается в ее теле, Шерон шепнула костям:
— Охраняйте.
Она провалилась в тяжелый сон на покрытом песком полу, под вой ирифи, полностью захватившего Эльват.

Глава третья
Червь

Эти пещеры точно огромный подземный город! Я был восхищен бесконечными огнями на всем пути, в каждый день моего путешествия. Волшебники создали что-то невероятно прекрасное, каждый камень сияет, и люди путешествуют по подземным дорогам, не уставая поражаться тому, что можно сделать с помощью магии. Червь — самое прекрасное, что я видел по эту сторону Великих гор. 
Из записок неизвестного путешественника, найденных в Каренской библиотеке  

— Мы постараемся увести их, родич, — сказал да Мере на прощанье, когда знамена баталии хлопали на утреннем свежем ветру. — Заберем с собой как можно больше.
— Я помню Эрика, — сказал тогда Дэйт. — Он расчетливый малый, и, если ему представится шанс уничтожить целую армию и крепости, чтобы без потерь завладеть крупнейшим южным кантоном Горного герцогства, он им воспользуется. Надо всего лишь немного попотеть и сбросить с вершины огромный булыжник.
— Твои ребята заставят его попотеть гораздо сильнее, чем «немного». Увидимся, милорд да Лэнг. Передам приветы твоей сестре и моей жене. И выполню свое обещание, если Шестеро будут не с тобой в этом бою.
Да Мере дал слово, что позаботится о дочерях Дэйта и возьмет на себя все обязательства отца, когда им настанет пора выходить замуж.
С тех пор прошло больше двух недель. Солдаты жили во мраке, освещаемые слабым светом редких костров. За последние месяцы рабочие барона принесли достаточно дров, угля и масла, но их берегли, не зная, сколько времени придется провести здесь, когда поставок с поверхности, захваченной противником, уже не будет.
Еды тоже было достаточно, почти полноценная замковая кладовая, а воды — целое озеро. Оно располагалось в глубокой каменной ложбине недалеко от их лагеря, питаясь от невидимых подземных ключей, а затем маленьким журчащим водопадом стекало в пропасть.
Мастер Рилли, обстоятельно изучив запасы, одобрительно покивал:
— Барон не поскупился, сиор. С таким «погребом» мы легко просидим здесь два месяца, а если будем экономить, то и все пять. Приятно иметь дело с заказчиком, который думает о тех, кого он нанял. Предусмотрительность да Мере вызывает у меня уважение. Сразу видно, что он начал готовиться задолго до того, как мы вступили в сражения. Люди говорят, с того дня, как шаутты убили двух старших сыновей вашего герцога.
Наемник был прав.
Свояк Дэйта, как хранитель юго-восточных рубежей хребта Кинжала, развил активную деятельность сразу после печальных событий в Шаруде. И как оказалось — не ошибся.
Все происходило стремительно, организовав покушение на Рукавичку, сбежавший в соседнее герцогство Эрик объявил правителя, своего родственника Кивела да Монтага, отступником и предателем родины. Мало того, что тот женился на чужестранке, карифке, так еще и нарушил многовековую традицию и покинул Шаруд, где должен был находиться хоть кто-то с кровью его рода. Он принял помощь асторэ, чудовища, выродка, твари, которая ничуть не лучше шауттов или пустых. Он отвернулся от Шестерых ради Вэйрэна, асторэ из прошлого, бросившего вызов установленному порядку, и, возможно, теперь герцогом управляет тьма. А значит, у графа Эрика да Мон есть все права на Львиный трон.
«Претендента» поддержали и Фихшейз и Ириаста, давно мечтавшие отомстить соседу за захват Брокаванского перешейка и поражение в прошлой войне. Они поспешно объявили да Монтагов еретиками, предавшими веру в Шестерых, отвернувшимися от света и опасными для соседних стран.
…Тяжелый путь к Червю Дэйт запомнил надолго. Отряд вошел в узкое мшистое ущелье, сочившееся влагой из-за бесконечных водопадов, оседающих туманом на хвощах и папоротниках, растущих по берегам ледяной быстротечной реки.
Дорога была старой, едва угадывающейся среди сосен, местами заваленная камнепадами, переломанными деревьями от сходов лавин — и труднопроходимой из-за ручьев, разлившихся во время осенних дождей. Подводы застревали, их приходилось нести чуть ли не на руках.
Люди выбивались из сил, торопились, а дозорные, двигавшиеся в арьергарде, докладывали, что враг остановился у входа в ущелье и в его отряде почти пять сотен человек. Фихшейзцы и перешедшие на их сторону солдаты Эрика медлили, то ли подозревая ловушку, то ли дожидаясь подкрепления, в то время как основные силы спешили за баталией да Мере, надеясь не дать ей уйти за Драбатские врата.
Вход в гору был практически незаметен. Дэйт ожидал какую-то дверь, или же статуи, или хоть что-то подходящее месту, где когда-то ходили волшебники. Но это была обычная расщелина, узкая, рваная, до сих пор с острыми краями, как будто скала лопнула от сильного удара, точно переспелый арбуз.
Сразу за ней начался долгий спуск. Тесные коридоры сменялись гигантскими пещерами, множащими эхо дыхания солдат, шагов и лязга железа. Эхо пугало летучих мышей, они метались над людьми в хаотичном безумном танце, но потом, по мере удаления от входа, животные исчезли. Было холодно и очень сыро. Иногда из каких-то невидимых ответвлений начинали дуть ледяные сквозняки, и тогда порой раздавался тонкий, протяжный вой ветра, так похожий на скулеж раненой собаки, от которого становилось не по себе, словно это шаутт решил напугать пришедших сюда.
Факелы то и дело выхватывали из мрака фрагменты огромных залов и извилистых коридоров. Влажные стены, провалы ведущие в никуда, лужи с темной водой, внезапно спускающиеся с потолка карнизы, о которые можно разбить голову, петляющие тропы, расходящиеся в каменном лесу из сросшихся сталактитов и сталагмитов.
Воины спускались больше двенадцати часов, последний отрезок пути еле-еле преодолевая с помощью веревок, почти три сотни ярдов по наклонной поверхности, совершенно ненадежной, скользкой, отполированной миллионами капель воды.
Дэйт потерялся среди мрака и холода и просто шагал вместе со всеми, редко поднимая голову, стараясь смотреть под ноги, чтобы не упасть. Он не заметил, как оказался в пещере, растянутой на целую лигу, а может, и больше. Сперва почувствовал легкий запах дыма, а после разглядел за сталагмитами далекие мерцающие огни, похожие на мелкие рубины, пропускавшие через себя солнечные лучи.
Туннель множился, несколько дорог уходило влево, и Дэйт понял, что это тропы к остальным мостам, переброшенным через Улыбку Шаутта.
Навстречу им вышли несколько вооруженных солдат.
— Кто командир? — спросил Дэйт.
— Я, милорд. Я Зидва, — ответил ему один из них, тощий, с грубым лицом и тяжелой челюстью.
— Будь рядом. Тавер, — позвал он своего лейтенанта. — Все, кто мне нужен, должны быть у этого костра через десять минут. Люди пусть отдохнут, но не раскладывают вещи.
— Милорд? — не понял его помощник, но Дикай, хоть и был всего лишь оруженосцем, ткнул старшего товарища в бок, показывая, что не надо сейчас просить разъяснений. — Будет сделано, милорд.
Через десять минут уставший Дэйт, которому предоставили вместо стула пустой пивной бочонок, сидел возле костра, рассматривая людей, с которыми должен был вместе сражаться.
Дикай здесь был на правах личного оруженосца господина, стоял на границе света и просто слушал, наклонив кудрявую, бычью голову так, чтобы не пропустить ни единого слова. Он был из молодых дворян, что обычно дежурили в ночной страже в залах перед покоями герцога или герцогини, и сам напросился в поход. Парень, четвертый сын в семье, собирался устроить свое будущее, а потому отправился воевать, надеясь заслужить и земли, и титул.
Тавер, второй по старшинству после Дэйта, опытный воин из западного кантона, состоял в гвардии его светлости уже давно. Надежен как гора, грамотно руководил людьми, и те без колебаний исполняли его приказы. Ему доверяли и его любили. Дэйт был уверен, что, если с ним что-то случится, Тавер вполне способен взять командование на себя и помочь солдатам не только выжить, но и победить.
Людей да Мере, пятьдесят человек, присоединившихся к отряду Дэйта, возглавлял мастер Харги, второй сотник баталии. Это был невысокий человечек с большой головой, длинными сальными волосами и грустными глазами старого пса, совершенно не похожий на воина. Он говорил редко, лишь по делу или когда ему задавали вопрос, больше слушал и казалось, что спал на ходу. Внешне вялый, уставший, желающий, чтобы его оставили в покое, мастер Харги поначалу злил Дэйта своей пассивностью, и он слабо представлял его в качестве сотника. Это впечатление рассеялось в первом весеннем бою, на берегу Жемчужного моря. В схватке мастер Харги преображался и зычным басом командовал сотней пикинеров, входил в раж, да так, что его помощники буквально выдергивали невысокого командира из-под тяжелых двуручников фихшейзцев, пытавшихся перерубить пики и разорвать строй баталии.
Наемник мастер Рилли вместе со своим старшим сержантом, высоким статным треттинцем, сидели ближе всего к огню, и Дэйт отметил, что внешне они выглядят гораздо более бодрыми после долгого пути через пещеры, чем все остальные его воины.
Также на совете присутствовал Зидва, оказавшийся не солдатом, а егерем барона, который с несколькими людьми был отправлен к Червю защищать бригаду рабочих. По мнению Дэйта, лесники, даже вооруженные, вряд ли могли противостоять опытным воякам, случись серьезная рубка, но он понимал свояка — тот поставил сюда того, кого смог найти, не ослабляя баталию и горные гарнизоны потерей настоящих воинов.
Последним участником встречи оказался старший каменщик барона да Мере, которого все звали Скворцом. Он был самым старым из присутствующих, с курчавой седой бородой и волосами, покрытыми каменной пылью, с грязными щеками и лбом, которые он то и дело безуспешно пытался вытереть рукавом шерстяного свитера грубой вязки. Даже сейчас Скворец не расставался с тяжелой киркой, и на землистом лице застыло хмурое недоумение: зачем вообще его отвлекли от работы?
— Мастер Скворец, — обратился к нему Дэйт первому, чем несказанно удивил. — Какие у вас успехи?
— Зидва тут старшой, милорд, — буркнул каменщик. — Я говорить не мастак, уж простите.
Дэйт кивнул, показывая егерю, что тот может ответить. Первоначально он планировал отчитать его за полную безалаберность — Зидва не выставил постов, у него не было разведки, укреплений, и то, что творилось в лагере, начальнику охраны герцога совсем не понравилось. Но Дэйт, несмотря на свою усталость, сдержался, хотя ему очень хотелось на ком-нибудь сорваться: умом он понимал, что нет смысла распекать человека, да еще и в присутствии других — даже если тот виноват. Подобные действия никак не помогут наладить отношения с новыми людьми.
Зидва егерь. Он знает лес, может загнать зверя и поймать браконьера. Но он ничего не понимает в войне. Даже если сказать ему сейчас: «А если бы первыми пришли не мы, а враги?» — он не увидит проблемы. Ведь враги не пришли…
Так что точка. Надо двигаться дальше, а не пережевывать то, что не случилось.
— Из шести мостов разрушены три, милорд. Последний мы сломали сегодня утром, за четыре часа до вашего прихода.
Тавер буркнул:
— Сколько здесь уже идут работы? Третий месяц?
Всем было понятно, что он хотел сказать, и мастер Скворец, который «говорить не мастак», тут же буркнул:
— Не Шестеро мы, господин. Ломать-то оно, конечно, не строить… Но только не то, что создали волшебники. У меня из волшебства только сорок работников с кирками, кувалдами, молотками, клиньями, да сверлами и огнем. А мосты… сами гляньте. Там порода сплавлена в единый камень, укреплена и закалена, точно твое железо. Они только на первый взгляд тоненькие, да воздушные. И нельзя нам обрушить лишь секцию, иначе фихшейзцы ее просто восстановят. Надо сносить обе опоры, а это занимает в два раза больше времени.
— Вас никто не обвиняет, мастер Скворец, — произнес Дэйт. — Вы сделали очень много, удалось обрушить половину переправ через Улыбку Шаутта. Как вы думаете, сколько времени вам надо на оставшиеся три?
Каменщик пожал широкими плечами:
— Мы греем камень, остужаем его, рассверливаем по трещинам, вбиваем клинья, снова нагреваем, сверлим и стучим. Если очень повезет, то обрушим следующий за две недели.
Мысленно Дэйт выругался. Две недели сейчас — это почти вечность. Возможно, у них просто нет столько времени.
— А оставшиеся?
— Даже не начинали работу, милорд. Людей у меня мало. Мы с Зидвой решили, что лучше уделить внимание одному, чем разбежаться по всем и не добиться никакого успеха. Здесь нужны сотни рабочих и хорошие мастера, чтобы управлять ими, стало быть. А у меня четыре помощника, шесть подмастерьев, а все остальные — работники, худо-бедно понимающие в камне. Те, кого барон успел набрать по кантону за несколько дней. Простите, милорд. Но обрушить мосты волшебников быстро все равно что сточить зубами замковую стену за день — не выйдет. Людям тоже нужен отдых, я их гоню, конечно, они почти не спят, а потому допускают ошибки. Вчера связка из трех мастеровых улетела в пропасть только из-за того, что один из них не проверил надежность крепежа.
— Пока не начались битвы, я отправлю часть солдат вам в помощь. Дадите им молотки и покажете куда бить, — принял решение Дэйт.
— Могу ли я сказать, милорд? — спросил мастер Харги.
— Можете говорить смело, сотник.
— Если солдаты будут выбиваться из сил сейчас, на этих работах, то драться смогут хуже, чем могли бы.
— Все верно. Но если мы не обрушим мосты, то будем сдерживать врагов до бесконечности, пока нас всех не перебьют. Им-то с поверхности пришлют свежие силы. А нам — нет. И мастеру Скворцу придется работать под обстрелом их лучников. Лучше сделать все, что мы можем, до той поры, пока у нас есть такая возможность.
— Ваша правда, милорд. Вы позволите разделить солдат по сменам, чтобы у нас всегда были свежие силы?
— Позволяю. Опросите людей. Может, у кого-то есть опыт каменщиков в прошлом. Их сразу к мастеру Скворцу. Остальных разделим на отряды, распределим между мостами. Кто-то отдыхает, кто-то работает. Назначьте дежурных, проверьте, чтобы люди были обеспечены едой, водой и теплом.
— Сделаю.
— А мои парни, сиор? — Капитан арбалетчиков смотрел с иронией. — Они тоже будут махать кирками?
— Герцог платит вам не за это, мастер Рилли, и в вашем контракте нет таких требований. Долбить камень вы будете лишь в том случае, если у вас возникнет к этому желание. Но все должны помнить, чем скорее мы сломаем переходы на противоположную сторону пропасти, тем быстрее начнем путь на поверхность.
Треттинец задумчиво потер подбородок:
— Я обсужу это с моим отрядом.
— Тавер. Распредели солдат между мостами. Три группы. В каждой должны находиться стрелки. Мастер Рилли, будьте любезны помочь.
— Сделаю, милорд.
— Милорд позволит? — вновь подал голос мастер Харги и, дождавшись разрешения, заметил: — Хорошо бы создать ударный кулак из ребят в тяжелой броне с алебардами и молотами. Чтобы затыкать бреши, когда у нас уже не останется резервов. Из ваших гвардейцев, они с ног до головы закованы в сталь.
Дэйт мысленно согласился: не «если», а «когда». Все понимали, что рано или поздно это случится.
— Разумное решение. Так и поступим. Еще. Мастер Рилли, нужно пятеро арбалетчиков в команду к моим разведчикам. Требуется, чтобы кто-то следил за дорогой и предупредил нас о подходе противника.
— Я найду подходящих бойцов, сиор.
Дэйт задумался, глянул на своего оруженосца:
— Дикай. Ты с этой минуты комендант. Воинов надо разместить, обеспечить всем необходимым, нашему лекарю и его помощникам разбейте шатер, обсудите, кто будет носить раненых, добудьте все необходимое.
— Моя задача помогать вам, милорд.
— Вот ты и помогаешь, — отрезал Дэйт и обратил внимание на Зидву, который подкручивал рыжий ус. — А вы, любезный егерь, отвечаете за то, чтобы лагерь переехал через Улыбку Шаутта, и как можно быстрее.
Тот пораженно уставился на командира, и начальник охраны герцога постарался его успокоить:
— Через шесть часов, когда мои люди отдохнут, Тавер соберет из них группу, которая станет вам помогать. Затем присоединятся все незанятые на других постах солдаты. Лагерь надо перенести, мастер Зидва. Здесь он совершенно беззащитен, и мыдовольно быстро лишимся всего: стрел, кузницы, докторов и лекарств, еды, топлива для огня. Без запасов мы долго не протянем, и враг возьмет нас с легкостью.
— Здесь единственная подходящая размерами площадка для такого количества народа, милорд, — предупредил егерь. — На другой стороне пропасти пещера заканчивается, и придется размещаться в узких туннелях.
— Можно это сделать на берегу озера, — промолвил Скворец. — Идти с полчаса, но там много места, и враги точно сразу не доберутся.
— Это хорошая идея, милорд, — внезапно подал голос Дикай. — Но я вот подумал: что, если встретить фихшейзцев не на мостах, а раньше? До того как дорога разделяется? Солдат не надо будет дробить на группы, станем сражаться одним отрядом.
От Дэйта не укрылось, что Тавер качает головой, а мастер Рилли и сотник Харги открыто усмехаются.
— Нельзя там держать оборону, парень, — сказал Харги. — Откос, по которому мы сползали, точно калеки, помнишь? Тот, где все держались за веревки и молились, чтобы не улететь вниз?
— Конечно, помню, — ответил оруженосец. — Поэтому и предложил. Там отличное место. Пока они спустятся…
— Они не спустятся, — остановил его Дэйт. — Ни к чему, когда стоишь на возвышении, противник прямо под тобой. Ни один бронированный строй не выдержит, если в него отправлять стрелы с высоты или тем паче сбрасывать камни. Мы потеряем много людей… Хорошо. — Он хлопнул себя по колену, поднимаясь. — Самые важные вопросы решили. Встретимся здесь же через шесть часов, чтобы согласовать детали. Зидва, барон должен был оставить нам предметы старины.
— Вот здесь, милорд. — Егерь постучал по маленькому ящичку.
Все с интересом заглянули внутрь. Там лежали три небольших, чуть больше четырех дюймов, кристалла, оплетенных толстой золотой проволокой. Они тускло светились.
Дэйт взял один из них в руки, и тот, точно реагируя на тепло человеческого тела, начал мягко разгораться. Маленькая искорка, появившись в глубине минерала, превратилась в широкое бледно-зеленое пятно, охватившее пространство в пять ярдов.
— Это все? Или он дает больше?.. — спросил Дэйт.
— Если намазать кровью, — мрачно ответил Зидва. — Дурная вещь. Я так и сказал барону.
— И она может спасти нас всех, если мы окажемся во тьме. Тавер, мастер Харги. Эти две — вам.
Дэйт повесил оставшийся артефакт себе на пояс.
— Все свободны. Тавер и мастер Скворец, давайте пройдемся.
Направившись к пропасти, они остановились на краю.
— Отсюда можно дойти до второго и третьего мостов?
— Напрямую нет, милорд, — ответил каменщик. — Стена преграждает путь через двести ярдов. Следует вернуться и пройти по другой цепочке пещер. Дорога займет около часа.
— Хорошо. Значит, враг не сможет быстро перебросить отряд отсюда на другие площадки. А как обстоят дела через пропасть? Там общая дорога имеется?
— Есть крутая тропа по самому краю. Мы наладили мостки и прорубили ступени, но людям в броне и с длинным оружием следует двигаться с большой осторожностью. Второй путь через озеро, там, где я предложил разместить лагерь.
— Прорубили ступени?
— Зидва приказал.
«А егерь-то не безнадежен», — подумал Дэйт, а вслух сказал Таверу:
— Если они преодолеют хотя бы один мост, мы столкнемся с проблемой удара во фланг или в тыл. Подготовь запасной план, возможно, придется сражаться на территории нового лагеря.
— Сделаю. Потолок видели, милорд?
Дэйт задрал голову, прищурился, разглядывая во мраке острые каменные зубья, так похожие на клыки чудовища. Они нависали над людьми целыми гроздьями.
Дэйт не различал другого «берега» Улыбки Шаутта и ориентировался лишь по огонькам двух костров, разожженных там, где работала бригада каменщиков, подтачивающих основание постройки волшебников.
Далеко.
— У лучников не выйдет стрелять навесом, потолок соберет все стрелы. А настильного огня бояться будем, если только они почти преодолеют мост. Какова его длина? Ярдов четыреста?
— Четыреста семьдесят два, милорд, — тут же откликнулся Скворец и пожал плечами в ответ на заинтересованный взгляд. — Привык быть точным, даже когда что-то ломаю. И это самый узкий участок Улыбки Шаутта. Второй мост — пятьсот семь, и третий — шестьсот тринадцать ярдов. И эти каменные штуки, переброшенные через бездну, держатся лишь на двух опорах, милорд! Эх! Если бы мы в нашу эпоху умели строить так, как в прежние!
Ему было о чем сожалеть. Дэйт видел край, вырезанный точно из цельного куска скалы, столь незаметны оказались стыки между блоками. Впрочем… не вырезанного, а скорее вылитого, если бы твердый камень только можно было плавить и лить.
Искусная резьба по воздушным перилам, ровные, блестящие влагой ступени.
— Словно он создан из воды и воздуха, — восхищенно пробормотал Тавер. — Настоящее чудо, командир.
Мост аркой поднимался над пустотой, точно кит, показавший спину из моря.
Дэйт ступил на него, подняв факел повыше, мрачно думая: сколько же еще работы предстоит людям Скворца! Он не рассчитывал, что мосты окажутся в столь хорошем состоянии спустя полторы тысячи лет с момента их создания.
— Мы, кажется, застряли здесь на большой срок, командир. — Тавер озвучил его мысли.
— Да.
Оба понимали, что им придется провести в пещерах многие дни. До тех пор пока не кончится топливо, еда или… люди.
На середине пути Дэйт посмотрел налево, туда, где горели фонари работников, пытавшихся найти слабины в конструкциях соседних мостов. Самые дальние огоньки размером были не больше макового семечка.
— Тавер, найди ловких легконогих ребят. Нужны вестовые, которые во время боя могут быстро перемещаться между отрядами. Тех, кто устоит на узкой тропе и не свалится в пропасть.
— У меня есть несколько человек на примете.
— Мастер Скворец. От какого моста ближе всех к Червю?
— От этого, милорд. Он в пяти минутах.
— Покажи.
Они прошли над бездной, под сильным холодным ветром и капающей с потолка водой, кое-где льющейся с такой же частотой, как осенний ливень.
Путь к Червю от пропасти оказался неприятно короток, и Дэйв хмурился, думая о том, что если их выдавят сюда, то все может закончиться совсем не так, как он надеется. Враг прорвется, закрепится и сможет вырвать победу. Эти проклятые шауттами мосты следует обрушить во что бы то ни стало!
Если надо, он готов грызть их зубами.
Вход в Червя, идеально круглый, словно проделанный с помощью гигантского сверла, был обрамлен буквами старого наречия. Рядом лежала груда разбитого камня, в которой при должном внимании можно было угадать осколки разбитой статуи, судя по уцелевшему фрагменту лапы — некогда она изображала огромную кошку, возможно легендарного белого льва, существо, заключившее союз с волшебниками и погибшее во время Катаклизма.
— Посвети, — буркнул он Таверу, и тот поднял свой факел, пламя которого волновалось на сквозняке, повыше.
Дэйт ступил в туннель, отличавшийся от других пещер тем, что стены его были отполированы, словно зеркало.
Он провел по ним пальцами, ощущая холод камня и его гладкость. Да. Здесь поработали не обычные люди, а волшебники.
— Мастер Скворец. Ты проверял туннель?
— Прошел шагов триста, милорд. Везде все одинаково. Ни единой трещинки, куда бы я мог вбить клин. Бесполезно.
Каменщик подумал о том же, о чем и Дэйт. Если бы они могли обрушить туннель, а не мосты, все было бы гораздо легче.
— А если вбивать не в трещины? Сразу в породу?
Тот усмехнулся и с силой стукнул киркой по стене, выбив целый сноп ледяных искр.
— Ваша броня помягче будет, милорд. Волшебство. Без дураков. Как говорил мой батя, волшебство поборет только волшебство. Мы лишь убьем инструменты, а не добьемся даже царапины.
— Далеко отсюда до поверхности?
— Говорят, дорога занимает полных четыре дня. Это дикий край, туда никто не ходит. Делать там нечего. Лишь снег, высота и ледяная смерть.
— Отправить людей? — спросил Тавер, но Дэйт покачал головой.
— Возвращайся с мастером Скворцом. Я пройдусь вперед. Если за час пути не увижу ни одной трещины в туннеле и не найду подсказки от Скованного, оставленной лично для меня, как обрушить эту хрень, то вернусь. И мы сосредоточимся на основном плане.
Они ушли, а Дэйт постоял еще немного, с ненавистью разглядывая стены Червя, и начал долгий путь в сердце горы.

Глава четвертая
Стража Верблюжьего рынка

Порой человек в простом платье оказывается важнее, влиятельнее и опаснее, чем разодетый в шелка богач. Вчера я уступил дорогу нищему и предложил ему еду, а сегодня этот нищий принимает меня в своем дворце, где его называют герцогом и вытирают перед ним пол своими телами. Кариф удивительная страна, но я, право, не знаю, чего ожидать от их безумия. Все же у нас, в Савьяте, все куда прозаичнее и проще. Сразу знаешь, что за человек перед тобой и чего от него ждать. Разве не для этого придумана одежда? Не только чтобы скрывать наготу, но и сразу опознавать уважаемых людей. 
Из письма торговца своей жене  

Шарэт, командир дневной смены стражи Верблюжьего рынка, изнывал от жары, такой густой и тяжелой, что, казалось, ее можно взять, положить в мешок и отправить врагам, чтобы они страдали точно так же, как он. Чтобы они истекали потом, их одежда была мокрой, воняла, а голова раскалывалась от боли, и они мечтали опустить ее в кувшин с хмельным анисовым араком, да так и захлебнуться в нем, лишь бы не чувствовать этого зноя.
От него не спасал сквозняк, который начальник стражи попытался устроить, открыв окна и двери в караулке. Ветерок получился слабый и уж больно горячий — на таком неплохо можно жарить баранину к вечернему ужину. Холодный арбуз с сильно разбавленным вином тоже мало радовали — стоило их поднять из подвала, от талого льда, как они нагревались.
Шарэт страдал. Страдал куда больше, чем в день, когда цирюльник вскрывал ему чирей на ноге. И куда сильнее, чем когда тот же самый цирюльник, чтоб его шаутты забрали на ту сторону, рвал ему зуб.
Страдая, командир валялся на диване, оставив на себе лишь тонкие широкие штаны с белыми лампасами, вяло грыз приправленный солью жареный арахис, обильно потел, да негромко ругался, поминая сразу и Шестерых, и шауттов, и Скованного вместе со всеми его приспешниками.
Плохой день. Дурной. Жаркий.
Из-за распахнутых окон он слышал, как внизу беззлобно переругиваются двое его солдат, споря кому сегодня платить за обед. А дальше, из кварталов, доносилось бесконечное шварканье — метлы уборщиков улиц не уставая работали, собирая с мостовых и плоских крыш песок. Его вывозили на двухколесных телегах, запряженных мулами, ослами и волами, за пределы крепостных стен, к алым утесам.
Ирифи, которого никто не ждал в это время года, бушевал в городе целых четыре дня. Говорят, были погибшие, что неудивительно, такое во время песчаных бурь случалось и раньше, но лично Шарэт не видел ни одного тела. Мертвых находили севернее того района, где он работал. Как всегда в основном бедняки или пьяницы, не успевшие спрятаться, или добраться до дома, или просто заблудившиеся во время ненастья.
Разумеется, как обычно, ходили слухи о том, что вместе с ирифи в Эльват пришли шаутты, сулла и даже сам Скованный собственной персоной. Их видели знакомые знакомых, но Шарэт давно уже не был тем наивным дурачком, что тридцать лет назад, и лишь посмеивался над страшными сказками, которые рассказывали ему «свидетели» из числа уличных торговцев, немолодых шлюх и нищих пронырливых мальчишек.
Конечно же сулла только и делают, что залезают в дома продавцов масла и старых вдов, а также охотятся на беспризорных собак. Все эти демоны песков, восставшие мертвые воины, огненные вихри и эйвы — столь же реальны, как находка клада в саду любимого дядюшки Шарэта.
С учетом того что сада у дядюшки не было (как и самого дядюшки, к слову сказать), шутка командира становилась понятна даже самому тупому сержанту дневного караула.
Солдаты с удовольствием посмеивались над остротами Шарэта, которые, стоит это заметить, были вполне удачны, если он пребывал в хорошем расположении духа. Но сейчас на хорошую шутку от командира не стоило рассчитывать — он изнывал от жары, мечтал о прохладных залах на постоялом дворе «Звезда Желания», неразведенном вине, улыбчивой подружке, хорошем казане сытного шурати (и побольше бараньих ребрышек), а также — чтобы побыстрее прошла неделя и он получил месячное жалованье.
Шарэт съел еще один орешек и, запив его вином, поморщился.
Теплое, дери вас шаутты! Отвратительно!
Когда в коридоре раздались шаги, мужчина немного оживился и приподнялся на локте, перестав жевать. Сегодня день, когда торговцы кальянного рынка присылали, так сказать, маленькие «подарки» для любимых стражников их района за то, что благородные воины охраняют их покой и товары.
Шарэт был честным командиром, не то что многие другие, совершенно неуважаемые им «коллеги» по ремеслу. Он справедливо распределял доли между подчиненными, никогда не зажимая лишнюю рен-марку для себя. Солдаты платили благодарностью — верно служили (ему), не писали доносы (на него) и, если он просил, порой выполняли поручения, несколько отличные от представлений обычных обывателей, чем должна заниматься городская стража.
То есть если надо было сжечь чей-нибудь магазин, напугать дурака, решившего лезть не в свое дело или досаждавшего богачу, а то и вовсе убить его, спрятав тело в песке, командир всегда полагался на своих ребят.
Шарэт ожидал увидеть Нэрзи, своего первого заместителя, но в комнату вошли незнакомые люди.
Высокий крепкий карифец, лет тридцати, с бритой головой и аккуратной бородкой, был облачен в простую одежду из льняной ткани, которую носили в Карифе повсеместно. Никаких богатых застежек, пояса, колец и серег. Широкий меч в потертых ножнах тоже оказался абсолютно непримечательным и без всяких украшений.
Короче, по первому впечатлению — обычный охранник каравана, бедный наемник, странник, проходимец, бандит, помощник горожанина средней руки.
Женщина, что держалась за его спиной, была такой худой и высохшей, что Шарэт, будь он ее мужем, испугался бы за ее здоровье. Нижняя часть лица закрыта, видны лишь темные, сильно подведенные сурьмой глаза, но можно понять, что она давно уже не молода. Вся одежда темно-серая, без ярких красок, как предпочитали носить вдовы Карифа. Только красивая булавка из янтаря и золота, которой закреплен платок в ее волосах, привлекала к себе внимание.
Изящная вещь. У уличных ювелиров Верблюжьего рынка такую не найдешь. Это стоит покупать в лавках рядом с Небесным дворцом.
Мать бритого гостя? Возможно. Хотя и странно.
Надо сказать, что начальник дневной стражи был достаточно умен и соображал довольно быстро. Он знал, что никто из солдат не пропустил бы чужаков к нему наверх без причины.
Очень веской причины. Да еще и не предупредив его об этом.
А также знал, что обычные горожане никогда бы не стали приходить к командиру и докучать ему. Так в его кварталах не поступают.
Держа в уме все эти обстоятельства, он, вместо того чтобы наорать на незнакомцев, выставить их за дверь и совершить еще какую-нибудь достойную его положения вполне естественную вещь, поднялся с дивана и, взяв рубашку, вежливо сказал:
— Чем могу помочь, уважаемые? Прошу простить мой неподобающий вид, я не ждал посетителей.
За незнакомцами появился приземистый Нэрзи. Физиономия у него была вытянутая, бледная, а глаза… По взгляду помощника начальник стражи понял, что выбрал верную тактику поведения.
Мужчина помолчал несколько мгновений, равнодушно наблюдая, как Шарэт застегивает пуговицы на рубахе, затем разжал кулак и поднял руку так, чтобы начальник стражи смог рассмотреть золотого грифона, качавшегося на толстом бирюзовом шнурке.
Знак гвардии князя. Личная метка, говорящая, что предъявитель сего может отдавать приказы от имени милорда Архази, младшего брата его светлости и главы отряда «Серых клинков».
У начальника стражи немного отлегло от сердца, когда он понял, что эти люди пришли не за тем, чтобы проводить проверку его участка, расследовать возможные жалобы о взятках и притеснениях. Не такие перед ним фигуры, чтобы заниматься мелочью и вести дознание о… перегибах столь незначительного человека, как он.
Но, с другой стороны, с печатью Архази так просто не приходят. И неприятности никуда не делись, просто он пока о них не знает.
— Понимаю, — ровным тоном произнес Шарэт, радуясь, что голос даже не дрогнул. — Желаете чаю? Или, быть может, вина? Холодной воды?
— Благодарю, уважаемый. — Женщина присела на краешек дивана, на котором совсем недавно лежал командир, и небрежно провела ногой по полу, отодвигая подальше от себя шелуху семечек, которые он грыз позавчера. — Но мы бы предпочли сразу заняться делами.
— Чем может помочь скромная стража Эльвата?
На самом деле Шарэт думал: «Какого Скованного из всех возможных городских постов они пришли именно ко мне?!», но по понятным причинам его мысли не обратились в слова.
— Надо арестовать одного человека, — негромко сказала женщина, и начальник дневной смены начал считать ее главной в этой паре.
— Погуляй пока, — приказал он помощнику, и тот оставил их. — Я могу узнать ваши имена, уважаемые?
— В них нет тайны. — Улыбка. — Это Ярел, капитан первой роты «Серых клинков». Он был так любезен, что согласился сопроводить меня. Я же Бати, скромная служанка его милости. Возможно, вы обо мне слышали.
С этими словами она сняла вуаль, и Шарэт увидел гладко выбритое лицо пожилого мужчины, губы которого были накрашены темно-синей помадой. Вид у него был отталкивающий и неприятный, словно у пустынного кровососа.
Кто же не слышал о Сколопендре Эльвата? Мужчине в женской одежде, доверенном слуге герцога, человеке, который часто решал, чья голова окажется на плахе, с кем начнется война и какой богатый род в этом году станет Хранителем Полуденных Врат и шагнет по лестнице зала Вечерних грез к Ближайшим.
Про него ходило множество слухов. Что он колдун, к примеру, хотя магии в этом мире не было уже тысячу лет. И что он палач, убивающий бирюзовым шнурком тех благородных женщин, что разочаровали его милость в Женском углу дворца. Что он знается с асторэ и даже может шаутта подчинить своей воле. Не говоря уже про простого смертного.
Как бы там ни было и сколько бы лжи ни таилось в этих слухах, Шарэт точно знал, что гость крайне влиятельная фигура.
— Кого следует арестовать?
— Я покажу дом. — У Ярела оказался голос с хрипотцой. — Восемь солдат будет достаточно.
— Восемь? Хм… Этот человек настолько опасен?
— Нет.
— Хм…
— Вас что-то беспокоит? — участливо спросил Бати, и Шарэт едва не поморщился от его женского голоса.
— Что бы меня ни беспокоило, уважаемые, я не стану спорить со знаком гвардии и уклоняться от приказа.
Вот уж чего он не собирался, так лезть к этим людям с непрошеными советами. В Карифе властители убивали и за меньшее.
— Мне говорили, что вы умны. И способны, — сказал пес герцога. — Что вам предлагали должность в районе Шестнадцати Фонарей, куда более богатом, но вы отказались. Почему?
Шарэт шмыгнул носом, что часто с ним случалось, когда вопросы были неприятны и раздражали его. Но ответил честно.
— От Шестнадцати Фонарей до дворца герцога — два шага. Слишком близко к солнцу, и я не хотел, чтобы меня опалило из-за случайной ошибки или лишнего внимания к моей персоне. Граница с Полями Мертвых — это моя земля. Верблюжий рынок мой дом. Я здесь вырос и знаю каждую собаку. Жизнь проще, хоть и платят меньше.
— То есть ты не тщеславен и не ищешь повышения? — усмехнулся Ярел. — Или предпочитаешь брать взятки со знакомых торговцев?
— Мы честная стража. Если когда-то кто-то и оплачивал наши дополнительные услуги… — Шарэт был уверен, что пришедшие навели справки и знали об этом даже больше, чем его сержанты. — Тот всегда знает, что мы выполним просьбу горожан и поможем им в охране здоровья и имущества. Что касается повышения, я достаточно тщеславен, чтобы понимать — в гнезде змей будешь укушен. Люди в Шестнадцати Фонарях совсем из другого теста, а я осторожен, господин.
— И все же тебя что-то беспокоит в нашей просьбе. Я хочу знать. Скажи. — Бати смотрел на него из-под полуприкрытых век, с ленивой степенностью той самой змеи, о которой он только что упоминал, и Шарэт подумал, как тому не жарко во всех плотных серых бабских нарядах.
— Вы просите дать вам восьмерых, а не четверых и уж точно не двоих, как в обычных городских патрулях. Господин Ярел из гвардии, там отличные солдаты, куда лучше моих. Воины, закаленные рейдами и боями. И вместе с тем их с вами нет.
— И какой из этого вывод? Ну же! Смелее.
— Неприятный, господин. Либо человек очень опасен и вы хотите рисковать моими людьми, а не своими. Либо стараетесь скрыть интерес дворца к преступнику.
— Что же в последнем неприятного для тебя? — удивился Ярел.
— Дворец — это политика. Деньги. Власть. Иначе уважаемого господина Бати бы здесь не было. А скрыть арест не получится. Восемь человек… Восемь свидетелей. Кто-нибудь обязательно начнет болтать. Я не знаю, насколько важен преступник, но допускаю, что болтающих можно заткнуть лишь одним способом.
В комнате повисла тяжелая тишина, и Шарэт почувствовал, как пот стекает у него по спине. Он уже жалел, что рассказал о своих подозрениях.
Бати встал с дивана, отряхнул юбку небрежным жестом, подошел к начальнику дневной стражи, глядя на него сверху вниз, ибо оказался очень высок:
— Действительно не дурак. Сколько нужно для ареста? Чтобы они не болтали потом?
— Трое. Я. Мой помощник. И господин Ярел. Дадим ему форму стражника. Мы справимся, конечно, если тот, кто вам нужен, не таувин или не носит знак золотого карпа на плече.
Бати поджал губы, точно ощутил неприятный запах, чуть склонил голову, прислушиваясь к чьему-то неслышимому Шарэтом шепоту.
— Подозреваю, что ты больше хочешь обезопасить своих людей, а не сберечь нашу тайну.
— Я несу за них ответственность.
— Пусть будет так, — произнес Бати и, видя, как Ярел недовольно дернулся, нахмурился, заставляя воина молчать. — Трое. Твоему помощнику можно доверять?
— Иначе бы я его не предложил. Преступник опасен?
— Да. И это женщина.
— Ну с женщиной проблем будет меньше, — воспрянул духом Шарэт.
— С женщинами всегда проблем больше, — усмехнулся Бати. — Запомни. Если даже она станет рвать тебя на части, ты не будешь ее убивать, пока Ярел не даст такого приказа. Она нужна мне живой.

Горячий напиток, пахнущий розовыми лепестками, корицей и жасмином, уже давно остыл, но стенки глиняной чашки все еще сохранили толику тепла. Шерон держала ее в руках, чувствуя, что ветер, дувший из выломанного окна, лижет обнаженные плечи.
— Вы не ели, госпожа. — В голосе Агсан звучала укоризна.
Она стояла возле низенького деревянного подноса, заставленного разноцветными мисочками и пиалами. Еда на них тоже остыла, но, в отличие от напитка, оказалась не тронута.
— Я не голодна.
— Вы только пьете. Уже пятый день. Надо есть, иначе вы ослабнете. Если больны, я приведу лекаря. Очень хороший лекарь. Очень. Мою бабушку вылечил, и вас вылечит.
— Только лекаря мне сейчас не хватает, — пробормотала Шерон и с неохотой подвинула поднос к себе.
Взяла несколько кусочков курицы в пряном восточном соусе, медленно прожевала, думая о том, что сейчас, наверное, походит на Лавиани, которая просто не чувствует вкуса еды.
— Ты прибралась. Спасибо, — произнесла указывающая.
— Подмела песок. И сожгла всех этих дохлых насекомых. Люди бабушки поставили новую дверь, пока вы спали. Стол все еще сломан. И перила. Наверху.
— Я слишком долго спала.
Она потеряла много сил из-за схватки с двумя сулла и несколько дней, пока на улице бесновался ирифи, провела в лихорадке.
— Вы заболели, госпожа. — Агсан не так-то просто было сбить с намеченной дороги, Шерон уже имела «счастье» узнать, сколь упряма служанка. И прежде чем девчонка вновь затянула песнь о докторе, спросила у нее:
— Ты все сделала?
Помощница нахмурилась и стала смотреть в сторону.
— Да, — неохотно сказала она. — Все как вы сказали.
— И ты не разворачивала ткань и не прикасалась к нему?
Теперь девочка уже не отводила глаз, произнесла тихо, сжав кулаки:
— Я не глупая. Я понимаю, что это опасно. Не прикасалась. Не разворачивала. И даже не смотрела. Все как вы приказали. Закопала его на кладбище, за старыми склепами, где давно уже никто не ходит.
— Хорошо, — произнесла Шерон, не поднимая головы от миски с едой и заставляя себя продолжить трапезу. — Забудь об этом месте и никому не говори. Тебя ведь никто не видел?
— Нет.
— И ты никому не рассказывала, что произошло той ночью?
— Никому, госпожа. Никто не знает, что вы великая волшебница. — Теперь в ее голосе был восторг вперемешку с благоговением.
Ну кем же еще может быть человек, у которого есть «дрессированные» игральные кости и который способен убить сулла? Конечно же только великим волшебником, а не потомком страшных некромантов.
— Я не волшебница, — устало произнесла девушка.
— Как скажете, госпожа, — покладисто согласилась Агсан, в то же время показывая, что она-то уже все поняла и теперь ее не обмануть.
— Как госпожа Эрбет?
— Злющая. Как обычно. Я ее не люблю.
Шерон подумала, что надо поговорить с Бланкой, наконец-то решить все раз и навсегда, но… не сейчас. Сейчас она к подобным разговорам не готова.
— Помоги ей, если она попросит. Я поднимусь к ней вечером.
Девочка кивнула, поняла, что, кроме курицы, ее хозяйка ничего не будет, и забрав поднос с едой, отправилась на кухню.
Шерон, мрачно хмурясь, допила цветочный отвар. Мысли ее были тяжелыми, она не переставая думала о том, что произошло той ночью, и чем больше думала, тем сильнее ей не нравилось происходящее. А еще у нее перед глазами все время маячило лицо Димитра.
Столь… реальное. Именно таким она запомнила его, когда он в последний раз отправился в море.
И не вернулся.
Она злилась на себя за то, что знала — вид человека, который когда-то был ее мужем, пусть и недолго, заставил ее почувствовать слабость, неуверенность, даже беспомощность. То, что Шерон больше всего не любила в себе и старалась с этим бороться.
А еще Йозеф. Он был жив, когда она покидала Нимад. И сулла, показав ей его, зародил в душе указывающей сомнение.
Да, ее учитель очень стар, но Шерон всегда казалось, что он будет жить вечно. Так долго, как когда-то существовало Единое королевство. И если город потерял старшего указывающего, то…
Шерон потерла лоб, не понимая, что делать. Ее долг звал назад, в дом на краю мира, такой далекий и уже немного забытый. Конечно, там есть Клара, Никлас, Матэуш, Криза, но…
Опять эта пауза. Опять сомнения.
Шерон все было ясно. Нимад в ее прошлом. Здесь — настоящее, а будущее покрыто мраком неизвестности. Она не может никуда уйти. Не сейчас. Эльват связал ее по рукам и ногам… И девушка глубоко вздохнула, кажется только теперь осознав, насколько она ненавидит столицу Карифа.
Но она должна убедиться, что с Йозефом все в порядке. И напишет письмо, а затем найдет торговца, который отправляется на север, хотя бы к границам Варена. А там, быть может, он встретит тех, кто едет на Летос и сможет доставить послание в Нимад. Это займет месяцы, но уж чего сейчас у Шерон много — так это времени.
Тягучего, бесконечного и почти безрадостного. Теперь она понимала, что такое настоящее одиночество.
Агсан нарушила ее тягостные размышления, вбежав в зал. Мордашка у девчонки была встревоженная.
— Бегите, госпожа! У нашей калитки стражники!
— Что? Ну так впусти их!
— Госпожа! Вам надо идти! Через сад и двор старого Джумы. Там, если по навесу для ослика, можно перелезть через стену и оказаться на кладбище.
Девушка не хотела никуда бежать. Бегство — признание своей вины. А Шерон была уверена — она ровным счетом ничего не сделала. Без денег и друзей прятаться в городе? Покинуть Эльват? Как ей потом искать Мильвио и Лавиани? Да и Бланку она бросить не может, пускай та вряд ли в состоянии оценить это.
— Ты кому-то рассказала о той ночи? — еще раз уточнила Шерон.
— Нет! — Девочка чуть не плакала. — Клянусь!
— Открой калитку. Иначе они выломают ее. И у твоей бабушки будут неприятности. У каждого из твоей семьи, если стражники разозлятся. Все будет хорошо. Обещаю.
Агсан убежала, а Шерон крикнула, предупреждая:
— Бланка! У нас гости!
Мужчины, вошедшие в комнату, смотрели на нее настороженно, но без злобы. Старший — невысокий, плотный, с сединой в бороде — держал руки сложенными на животе, стараясь казаться дружелюбным. Двое его помощников поглядывали по сторонам. Один с любопытством, другой, высокий и лысый, — цепко, словно ждал засады. Бледное лицо Агсан маячило за их спинами.
— Добро пожаловать под мою крышу, — негромко сказала Шерон, как обязывали приличия Карифа, встав с ковра и чуть склонив голову.
Разглядывала она их с не меньшим любопытством, без всякого страха, точно любознательный ребенок, которого внезапно удивила заглянувшая во двор лохматая собака.
И мужчины, видя, что она не боится, и не чувствуя от нее угрозы, немного расслабились. Во всяком случае — двое. Третий, бритоголовый, все так же касался оружия, и она видела, что его руки напряжены.
— Я Шарэт, начальник дневной стражи вашего района, — представился первый, обильно потея. Голос у него был низкий, даже красивый, решила Шерон. — А вы та самая чужестранка, что сняла дом и живет здесь уже много месяцев? Шерон из Нимада.
— Верно. Это я. — Девушка склонила голову. — Агсан. Завари кальгэ для наших гостей. Как будет готово, сразу же неси.
Девочка поколебалась и ушла на кухню, а оба стражника (но не лысый!) немного смутились, чувствуя себя неловко. Они ожидали совсем иного.
Интересно чего? Споров? Вопросов? Сопротивления? Возмущения?
Начиная догадываться, Шерон сказала, обращаясь к командиру:
— Проходите, пожалуйста. Не стойте в дверях, господин. Будет ли вам удобно на этом диване, пока моя служанка готовит кальгэ?
Шарэт быстро покосился на лысого и, помявшись, направился к дивану, заставив Шерон задуматься, кто из этих двоих действительно главный.
— Вы учитесь фехтовать? — с ленцой спросил лысый, увидев ее меч, лежащий на сундуке, в котором хранилась одежда. — У почтенного мастера Шамси?
— Да.
Лысый направился к оружию, Шерон встала у него на пути, сказав вежливо, но решительно:
— Вы в моем доме, уважаемый. И вы пока мой гость. Если вы хотите посмотреть меч, спросите разрешения, как этого требуют ваши обычаи.
Его глаза остались безучастными:
— Я на службе… госпожа. А вы плохо знаете законы Эльвата. Но если вам так угодно, могу ли я взглянуть?
Она с неохотой отступила, понимая, что меч он берет не просто так, а опасаясь, что она его схватит. Что же происходит и зачем они здесь?
Лысый обнажил ее оружие, изучил клинок, потрогал большим пальцем, проверяя остроту кромки.
— Разве закон Карифа запрещает учиться защищать себя? — спросила она.
— Не запрещает, — согласился Шарэт. — В доме еще кто-то есть?
— Агсан, моя личная служанка. Вы ее видели. Кухарка, если не ушла на рынок. Еще приходит садовник, но сейчас его нет. И моя сестра, она наверху.
— Она может спуститься?
— Я так и не узнала, почему вы пришли, уважаемые. — Шерон смотрела с интересом, без раздражения, и ее спокойствие смущало их все больше и больше. — Городская стража что-то ищет в доме, где я живу? Или кого-то? Мне хотелось бы понять цели, что вы преследуете.
— Эм… — помялся Шарэт, подбирая слова. — Поблизости прячется опасный преступник, и наш долг найти его.
Шерон печально вздохнула:
— Мой дом не первый на нашей улице. Но уверена, уважаемый, вы не посетили другие семьи, а пришли сразу ко мне. Возможно, ваш начальник сможет мне ответить?
Лысый, на которого она теперь смотрела, недовольно нахмурился, а Шерон с некоторым сожалением пожала плечами:
— Простите, если все вам испортила. Но я не очень умею играть в игры, правила которых никто не удосужился мне объяснить, господин…
— Мое имя сейчас не важно. Торговец обвиняет вас в краже.
— Какой торговец?
— Мастер золотых дел одной из лавок Верблюжьего рынка.
— Я не заходила в такие лавки.
— Мы исполняем свою работу, госпожа, и отведем вас к судье, который рассмотрит жалобу. Ваша сестра спустится к нам?
Она могла бы спорить. Но сомневалась, что это поможет.
— Хорошо. Я ее приведу.
— Нет! — быстро сказал лысый. — Оставайтесь, пожалуйста, с нами.
— Боитесь, что я сбегу? Найду еще один меч? Уничтожу украденное? Моя сестра слепа. Она не сможет спуститься без чужой помощи. Если не доверяете — сходите за ней сами. Вы окажете мне услугу.
— Нэрзи. Проверь. Если она и вправду слепа, не тревожь ее.
Второй солдат, все это время молчавший, посмотрел на Шерон, и та сказала:
— По лестнице. Второй этаж, направо.
Он вернулся довольно быстро:
— Слепа. Кто ее так изуродовал?
— Злые люди, — сухо ответила Шерон.
— Пойдемте, госпожа. Судья ждет.
Если кто ее и ждал, то точно не судья. Что же. Скоро она это узнает.
Появилась Агсан с подносом, на котором стояли стаканы с водой и чашки с горячим маслянистым кальгэ, пахнущим кислыми ягодами и пряным земляным орехом.
— Мне надо уйти, — сказала Шерон. — Ничего не бойся. Позаботься о Бланке. Ты знаешь, где лежат деньги, и справишься. Обещай мне, что останешься, пока я не вернусь.
— Обещаю, — прошептала девочка, зло посмотрев на стражников. — Обещаю.

Глава пятая
Последний сын

В конце битвы, когда соленый ветер выедал глаза выжившим, а они плакали, Темный Наездник оставил своего коня и встал в строй с теми, кто был за него, облегчая боль и даря надежду, которой не было. Так они и встретили Шестерых и волшебников, что пришли к ним, спустившись с холмов. И так кончилась эпоха. А быть может, началась. 
Забытые легенды мифа. Фрагмент, найденный в замке Аранта  

— Сюда? Хорошо, милорд Эрег… простите, милорд Эрек.
Эрек да Монтаг, младший, а теперь и единственный сын владетеля Горного герцогства, в последнее время не любил семейное прозвище, которым наградил его старший брат, исковеркав имя на старокарифский манер.
Эреку оно не нравилось. Э-ре-го. Го-го-го. И-го-го. Старший брат в детстве часто над ним подшучивал, и обычно все заканчивалось идиотским лошадиным ржанием. Эрего-го, мальчик-коняшка.
— Лошади благородные существа, — утешила его мать. — Кариф ценит лошадей, они верны, выносливы и смелы. Сделай это имя своим. Тогда темные духи никогда не найдут тебя.
— Даже шаутты? — спросил он.
— Даже они.
Тогда это звучало правдиво, но теперь он знал, что мать лгала ему. Лгала не со зла, а чтобы утешить и подарить надежду. Сделать сильнее. Обратить минусы, что ослабляют его, заставляют кровь вспыхнуть от обиды, в плюсы.
И в семье он стал Эрего, а затем и другие начали его так называть. И даже старший брат устал потешаться в какой-то момент.
А затем из мрака пришли шаутты. Они нашли Эркина и Эрсая, братьев Эрека, и убили их. Разорвали. И ему перестало нравиться, как звучит «Эрего». Слишком сильно это напоминало ему о тех темных днях и погибших родичах.
— Нужна твоя сила, — сказал Эрек, и мастер Мирко, высокий рыжеволосый уроженец Летоса, подошел и, поплевав на перчатки, налег на заиндевевший засов. Вдвоем они с трудом сместили его в сторону, и юноша распахнул тяжелую дверь, мотнув головой, чтобы мастер меча шел первым.
Они начали подъем по лестнице, чувствуя, как холодный металл обжигает пальцы даже сквозь толстые кожаные перчатки. В узкие окошки надсадно дышал ветер, где-то над головой хлопали крыльями пролетавшие птицы. Снизу доносился мерный стук множества молотков, сейчас глухой и слабый.
Словно они были в животе каменной рыбы, которая доживала свои последние часы.
Мирко, выбравшись на площадку, протянул руку господину, и Эрек принял помощь. Они оказались в верхней части купола храма Шестерых, на балконе, опоясывающем его изнутри. Перегнувшись через перила, наследник посмотрел вниз, на уходящие колонны, центральный зал с клетчатым полом и множество рабочих, которые разрушали убранство по приказу герцога. Прекрасные статуи Шестерых, фрески и лепнина с изображениями их деяний, жившие много веков, превращались в ничто.
— Ты веришь в Вэйрэна? — спросил он мастера меча.
— Нет, милорд, — честно ответил тот. — В моей стране верят в Шестерых и в указывающих, что защищают нас.
— А мою страну защищает Вэйрэн. И вместе с тем я сожалею, что отец приказал уничтожить память о старых богах.
— Не мне судить герцога, милорд. Я чужестранец.
— Рукавичка говорит, что скоро все страны поверят в доброту асторэ, оболганного Шестерыми. Но я в это не верю.
— Милорд?
— Люди не готовы принимать верные решения, даже если это спасет их от шауттов. Иначе бы Фихшейз и Ириаста никогда не напали на нас. Они боятся.
— Все чего-то боятся, милорд. Но либо справляются со своими страхами, либо те их уничтожают.
Юноша посмотрел на нанятого отцом мастера фехтования.
— Считаешь, что мы победим?
— Я говорю о страхах, а не о войне, милорд. Ваш отец тоже чего-то боится. Весь вопрос — кто будет смелее. — Рыжий воин внезапно нахмурился. — Путь, по которому мы прошли, милорд… он единственный?
— Я был здесь давно, с братьями. Шесть лет назад, когда мы приезжали в Скалзь на праздники. Не помню.
— Везде пыль, а следы на полу свежие. Дверь была заперта на засов, значит, он прошел другим путем.
— Ты опасаешься убийц?
— Мне платят в том числе и за то, чтобы с вами ничего не случилось, милорд, — ответил рыжий человек в простой одежде.
— Думаю, ты защитишь меня, если он ждет на крыше.
Как и любой подросток, Эрек был уверен в том, что с ним не случится ничего плохого.
— Вы забываете мои уроки, милорд. — Мирко ощупывал взглядом балкон и густые тени на противоположной стороне купола.
— Вовсе нет, — отозвался наследник и процитировал: — Численное преимущество побеждает мастерство. А арбалетный болт опередит любого. Я помню, как стреляли в Рукавичку. Но она выжила.
— Она асторэ, милорд. И ее охраняет Вэйрэн. А вы — нет. — Мирко уже стоял так, что широкой грудью закрывал наследника от возможного выстрела.
Эрек тоже был асторэ, пускай об этом знали лишь близкие и она. Та , кто в последнее время волновала его сон.
— Предлагаешь уйти?
Мечник громко свистнул.
Эрек нахмурился, слыша, как по лестнице, по которой они только что прошли, поднимаются люди и как стучит железо о ступени и каменные стены.
Солдаты.
— Защищайте.
Двое закрыли Эрека щитами, двое обошли балкон по кругу, убедившись, что никого нет.
— Там еще одна лестница, мастер Мирко. Она всегда открыта, его милость просто не знал.
— Проверьте крышу.
— Как подло, — сказал Эрек, но без всякой злости или раздражения. — Ты сказал, что мы отправимся вдвоем.
— Вдвоем, милорд, — подтвердил мастер клинка. — Они просто были неподалеку. Не желаю, чтобы ваш отец укоротил меня на голову из-за моей беспечности. Сейчас война, а наемные убийцы могут быть повсюду.
— Шаутты опаснее людей.
— Если на вас нападут шаутты, то мы задержим их достаточно долго, чтобы вы смогли убежать.
Эрек задумчиво коснулся висящего на поясе деревянного кинжала, выточенного из дубового бруса. Он сомневался, что от шауттов удастся убежать.
— Господин, это просто рабочий, — сказал один из солдат, вернувшись с крыши. — Пробивает северный дымоход, его отправил сюда начальник смены.
— Обыскали?
— Да. Как учил мастер Дэйт. При нем нет оружия.
— Проверили территорию?
— Чисто.
— Глаз с него не спускать, пока мы будем наверху.
Еще один короткий подъем, и они оказались на крыше, щурясь от яркого солнца. Ветер задорно взъерошил темные, сильно вьющиеся волосы Эрека и он, приложив ладонь козырьком, посмотрел на далекие горы. Здесь они были гораздо меньше, чем в его родном Шаруде, окружавшие город в белоснежное кольцо.
— Простите, милорд. — Мирко опустил руку на плечо наследника и мягко потянул на себя, отводя подальше от ската. — И где он?
— За шпилем не видно. Идем. Тут близко. Вот.
Эрек указал на запад, на отвесную, отполированную до блеска скалу, высившуюся в самом центре города, как раз напротив храма Шестерых. Теперь то, что находилось на ней, можно было прекрасно рассмотреть.
Мирко сложил руки на груди, внимательно изучая скульптуру. Затем признал:
— Вы правы, милорд. Только с крыши этого здания его и можно увидеть. С улицы совершенно непонятно, что создал скульптор.
Большой лев, размером с дом, белый, точно первый снег, уронил голову на передние лапы и сложил крылья. Было в его облике что-то очень печальное и тоскливое. Словно памятник посвятили солдатам, не вернувшимся из битвы и оставшимся на поле боя.
— Ездовой зверь великих волшебников? Это он?
— Да. Его убили. В книгах пишут, что из бока скульптуры торчало золотое копье, но оно утрачено после Катаклизма. Как и другие фигуры, о которых даже записей не осталось. Раньше здесь было… — Наследник замолчал, пожал плечами с разочарованием, переведя взгляд на горы. — Говорят, волшебники построили целый мемориал в честь Шестерых, их погибших учеников и победы над Вэйрэном в той далекой войне. Хотел бы я их увидеть.
— Шестерых, милорд?
— Я про львов. Ты не жалеешь, что они исчезли? Звери, на которых люди могли летать?
— Жалеть о прошлом не по мне, милорд, — равнодушно ответил мастер меча, словно и не замечая того пыла, с которым спросил юноша. — Весь Летос — осколки прошлого, и я очень рад, что оно давно сгинуло на дне моря, исчезло из памяти.
— Но волшебники…
— Простите за неучтивость, милорд. Они привели мир к гибели. И таувины. И асторэ, пускай гостья вашего отца из них и мы ее защищаем так же, как и вас. А кроме перечисленных исчезли и другие существа. Мэлги, эйвы, искари и создания, названий которых я даже не знаю. Мой отец был рыбаком, и однажды его сети подняли из моря белый металлический шар. Тот взорвался на баркасе, убив десять человек, а остальных сильно покалечил. Вот и вся встреча с прошлым. Почему вас так интересуют львы?
— Да Монтаги на сегодняшний день — единственная правящая династия, которая не прерывалась. Мои предки были наместниками этих областей во времена Единого королевства, как только Шаруд в первый раз отвоевали у шауттов. Пращуры дружили со львами и могли летать на них, как волшебники. Мы были теми исключительными среди обычных людей, кому оказали такую честь. Я хотел бы подняться в небо.
— Понимаю ваше желание, милорд. Летать… наверное, интересно, — вежливо ответил обладатель татуировки, изображавшей золотого карпа. — Что же, я увидел диковину Скалзя. И могу твердо заявить: альбатросы больше.
— Насколько? — подался вперед наследник Горного герцогства.
— Их тени накрывают несколько кварталов, милорд. А шпили, на которых они закреплены, настолько высоки, что всегда обманываешься в размерах и считаешь альбатроса менее… огромным, чем он есть. Так что спор вы проиграли. А значит, завтра у вас будет двухчасовая работа против копья кулачным щитом и кинжалом.
В отличие от старшего брата Эрек не любил фехтование. Он понимал, что это важно и он должен уметь владеть разным оружием, быть как можно более опытным в военном деле, но также уже смог осознать, что не обладает нужными талантами и никогда не станет отличным фехтовальщиком.
Он боялся, что это разочарует отца, но тот, выслушав признание сына, рассмеялся.
— Это не самая большая трагедия для правителя — не получить золотого карпа на руку. Достаточно уметь держать меч и отбиться от нападающих, пока не подоспеет стража.
— А сражаться в бою?
— В бою нет фехтования, сын. Там рубка и лавка мясника. Спроси как-нибудь Дэйта. Да Лэнг тебе расскажет, что такое биться в строю. К тому же плох тот правитель, кто лезет в первые ряды, рискуя там и остаться. В мире найдется много людей, кто будет сражаться за тебя, если ты ведешь себя правильно, щедр с друзьями, честен с ними и правишь достойно.
— Даже когда приходится принимать отвратительные решения?
— Такие, какие принимаю я? — усмехнулся Кивел да Монтаг. — Даже тогда. Порой все мы совершаем отвратительные вещи, идя на сделку с совестью для спасения своей семьи и государства. Научись этому. И как можно скорее запомни. А касательно фехтования, знаю, что тебе не нравятся ежедневные тренировки. Тарик и Мирко гоняют тебя, как собаки котенка, просто помни — с каждым полученным синяком у тебя возрастают шансы прожить лишнюю секунду и дождаться помощи от других. Секунда в схватке — бесценна. А если их набирается пара десятков, то выжить гораздо проще.
Эрек помнил наставления отца и продолжал заниматься тем, что не любил. Поэтому сказал:
— Я проиграл спор. И выполню условия.
Рыжеволосый боец посмотрел на господина, неожиданно улыбнулся:
— Я удивлен, милорд.
— Чем?
— До вас я обучал фехтованию и других. Некоторые из них сказали бы, что мои слова все равно нельзя проверить, а поэтому условия спора можно и не выполнять.
— Обучение нужно в первую очередь мне, а не тебе. Глупо его избегать, я уже не ребенок.
— Так и есть, милорд, — признал мастер Мирко. — Вы будущий правитель, а не ребенок.

Фонари горели через каждые десять шагов: во дворе, коридорах, залах и в кладовых. За ними следили круглые сутки, даже когда был яркий день и они ничего не могли осветить. Кастелян конечно же ворчал о бездумной трате масла, но по старой привычке, для порядка. Он, как и все, понимал, что огонь — маяк, тот самый сигнал, что извещает людей о появлении шауттов.
В одном из коридоров теплое пламя меняло свой цвет на ярко-синий, холодный, совершенно чуждый и пугающий. Во всяком случае так считалось раньше, теперь же все знали, что огонь извещает о ней  и здесь, рядом с Первым фонарем, стояла Первая стража.
Обычно это были молодые воины, в синих плащах с нашитыми на них знаками водоворота, очень гордые столь важной миссией, как охрана величайшей реликвии. Сюда разрешали приходить всем желающим, Рукавичка долго убеждала герцога, несмотря на риск слишком близко подпустить наемных убийц.
— Они хотят чуда, ваша светлость. Хотят увидеть своими глазами синий огонь, который не несет зло. Поклониться Вэйрэну.
— Должен ли я потакать их желаниям? — проворчал Кивел да Монтаг.
— Нет. Не их. Его  желанию. Вэйрэна. Он примет всех, кто готов в него верить. К тому же эти люди разнесут весть по городам, кантонам, другим странам. Скажут, что не увидели зла.
Эрек, слушавший этот разговор, посмотрел на хмурого отца.
— И в тебе? И в тебе они тоже его не увидят? Знаешь, как тебя называют в Фихшейзе, Рукавичка? Чудовищем. Асторэ, которая пожирает людей и поработила мою семью. Повелительницей шауттов, которая спустит их на все цивилизованные страны.
Слепая чуть наклонила голову:
— Я знаю, ваша светлость. Поэтому так важно, чтобы я появлялась на людях. Они должны видеть меня, понять, что я не тот демон, которым пугают. Я хочу приходить в обновленный храм. Хотя бы раз в неделю, и говорить с людьми о Вэйрэне.
— Тебя снова попытаются убить.
— Не исключено, ваша светлость, — спокойно ответила женщина, восхитив своей храбростью Эрека. — Но у меня есть Алессио. А если не защитит он и ваши люди, то Вэйрэн снова спасет меня. Вы же понимаете, мы должны быть готовы к будущему, чтобы как можно больше людей встало на нашу сторону, а его  вестники разошлись по другим герцогствам. Только едиными мы сможем выстоять перед грядущим злом.
Кивел да Монтаг долго думал, затем неохотно кивнул. Осознав, что она не может увидеть этот жест, сказал:
— Хорошо. Я открою им дорогу к огню вокруг твоих покоев. И раз в неделю можешь посещать храм, пока мы не отправимся с армией дальше. Но только под усиленной охраной. Я распоряжусь.
И люди приходили к синему фонарю со своими лампадками, лампами и свечами, зажигали их от него, с трепетом смотрели на новое пламя, освященное самой асторэ, спасительницей Шаруда. Уносили его с собой… И пусть оно меняло цвет, становясь обычным — его считали все таким же волшебным, защищающим от бед и невзгод. Постепенно оно распространилось по Скалзю, загораясь в очагах и каминах, а затем по горным дорогам отправилось в путь по ближайшим фермам и деревушкам.
Но поток желающих прийти, увидеть, не прекращался. Иногда их было двое, иногда пятеро, а порой толпа растягивалась на целую улицу. Эрек шел мимо паломников в сопровождении Мирко и солдат отца, расчищавших дорогу. Люди кланялись, смотрели, и юноша, сохраняя внешнее спокойствие, внутренне ёжился, чураясь лишнего внимания.
Он всегда был третьим сыном, третьим в очереди, его не готовили так, как Эркина. И вот все изменилось. Кто-то, например его дядюшка, кузен отца, мечтает о власти, мечтает настолько, что затеял войну с собственной страной, предав ее и перейдя на сторону врага. Он же — никогда не желал быть правителем, мать обещала отправить его в Риону, как только ему исполнится пятнадцать, а после в Каренский университет.
— Семье нужны не только правители, Эрего, — говорила она. — Но и те, кто обладает глубокими знаниями. Ты будешь подспорьем своим братьям.
И он желал стать этим подспорьем, до тех пор, пока братьев не стало, а о Рионе и, видимо, лучшем университете обитаемого мира ему придется забыть навсегда.
Мирко распахнул дверь, пропуская юношу, затем зашел в узкий Т-образный зал, холодный из-за распахнутых окон, через которые втекал сырой осенний воздух, волнующий синее пламя факелов.
Вторая стража, двадцать солдат в плащах со знаком асторэ, добровольцы, те, кто верил в Вэйрэна безоговорочно, те, кто пережил Ночь Синего Огня, кто сражался с шауттами, кто выжил в том числе благодаря Рукавичке. Ее личная гвардия, хотя она и не просила о ней. Воины, готовые умереть, защищая асторэ, точно так же, как они готовы умереть, защищая семью да Монтаг.
Они стояли у дверей и вдоль стен, сидели за столами, грелись возле камина, и, когда наследник появился со своими людьми, в пол громко ударили пятки копий и алебард, приветствуя его, а их командир, молодой воспитанник герцога, приходящийся Эреку четвероюродным братом, единожды стукнул в находящуюся за ним дверь кулаком в латной перчатке.
Почти сразу же на пороге появился Алессио, увидел сына герцога и подчеркнуто вежливо, низко поклонился, но Эреку почудилась в этом поклоне скрытая насмешка.
Наследник не любил треттинца. Все пороки, которые, как считали угрюмые, прямые жители Горного герцогства, есть у изнеженных южан, наследник видел в мастере меча. Слишком болтлив, слишком себялюбив, слишком надменен и излишне бахвалится.
— Ваша милость. Пожалуйста, будьте любезны подождать одно лишь мгновение и простите мне мою неучтивость, но Рукавичка просит передать, что ей надо все подготовить к вашему уроку — сказал мастер меча.
Это можно было бы легко счесть оскорблением в любой другой ситуации — не пустить сына герцога туда, куда он может войти по праву хозяина, и оставить ждать на пороге. Но Рукавичка — особый случай, ее ценили, оберегали и слушались, пускай она никогда никому не приказывала.
Эрек сухо кивнул, отойдя с Мирко к окну, а Алессио снова закрыл дверь.
— Насколько он хорош?
— Милорд? — не понял летосец.
— Твой друг треттинец.
— Мы не друзья, милорд. У него, как у меня, золотой карп, но мы не дружим и даже близко не знакомы. Нас обучали в разное время, разные мастера, и экзамены мы тоже сдавали не вместе.
— Хорошо. Не друг. — Эрек сложил руки на груди, хмуро посмотрел на запертую дверь. — Насколько он хорош?
— Я никогда не сражался против него. Думаю, вам стоит спросить у Тарика, они ладят между собой. Но если опираться на слухи, то Алессио сейчас один из трех лучших фехтовальщиков среди Золотых карпов.
— А кто двое других?
— Я, милорд. И человек из Алагории, я никогда не видел его, только слышал, что он где-то на Рубеже.
Эрек кивнул, говоря этим, что удовлетворен ответом. Юноша думал о том, что, кажется, понял, отчего не выносит треттинца. Мысль показалась ему глупой и совершенно детской. Ему не нравилось, что Алессио охранял только Рукавичку, был рядом с ней всегда, спал на пороге ее комнаты, если надо, точно пес, и не оставлял ее ни на минуту.
Мастер меча находился с женщиной гораздо дольше, чем Эрек, и…
Стоило признать, что наследник ревновал. Ее к нему. Время, что они проводили вместе. Слова, что говорили. Любые слова. То внимание, что он забирал. Должен был забирать и…
Дверь распахнулась, и треттинец поклонился вновь. Насмешливо? Или Эреку уже это просто кажется?
— Ваша милость. Она просит вас войти. Пожалуйста.
Он надеялся, что на скулах не появились алые пятна и никто не видит, как сильно его волнение перед встречей с ней.
Знакомый ему полукруглый зал с высокими стеклянными дверьми, выходящими в осенний парк. Они оказались распахнуты, и несколько желтых листьев занесло внутрь вместе с грязью и каплями начавшегося дождя.
— Мой господин. — Рукавичка, как всегда в простом скромном, сотканном из шерсти платье, с заколотыми темными волосами и с черной повязкой на глазах, поклонилась ему, опираясь на посох.
Эрек жадно смотрел на ее бледное, очень красивое лицо и такие привлекательные губы. В последнее время они слишком часто ему снились, и навязчивая мысль об этой женщине не оставляла его уже несколько месяцев.
— Здравствуй. — Он постарался сказать это спокойно, но голос стал хриплым. — Ты давно не учила меня.
— И нам придется наверстывать упущенное, милорд. — Едва касаясь посохом пола, она пошла на его голос. — Позволено мне будет попросить взять меня за руку?
Рукавичка могла бы и не спрашивать. Он мечтал, чтобы что-то подобное произошло.
— Конечно.
Эрек ощутил приятную прохладу ее пальцев, легкое пожатие, и, к его сожалению, контакт прервался куда раньше, чем он надеялся.
— Вы очень взволнованы, милорд. И плохо спите ночами. Вы утомлены. Уверены, что сейчас подходящее время для урока?
— Времени у нас немного, ты сама говорила об этом. Шаутты пришли в наш мир, они придут и за мной рано или поздно. Мне надо научиться сражаться с ними.
— Прежде чем сражаться, следует научиться различать шауттов, ваша милость. Этому мы сегодня и будем обучаться. Там. На столе. Выпейте, пожалуйста.
Юноша взял кубок из тонкого стекла, оплетенный золотой проволокой, понюхал темно-бордовый напиток.
— Вино?
— Не могу же я предлагать сыну владетеля простую воду. — Слепая улыбнулась. — Пейте, ваша милость. Это позволит вам услышать Вэйрэна, если такова его воля.
Эрек выпил залпом, ощутив в вине слабый привкус железа и нечто похожее на заплесневелый сыр. Рядом стояла бутылка, и он даже удивился, что у хорошего соланского такой дурной букет.
— А теперь за мной, — сказала Рукавичка решительно.
И вышла в парк.
Эрек недоуменно посмотрел ей вслед, чувствуя, как немеют кончики пальцев, и поспешил следом. Тропа, засыпанная листьями, виляла меж высокого кустарника и лип. Он помнил, что замковый парк небольшой, огороженный стенами от любопытных глаз, но они шли и шли, и Эрек никак не мог догнать женщину. Он прибавил шаг, не желая бежать, пожирая глазами ее гибкий стан, но не приблизился к ней ни на дюйм. А потом она и вовсе исчезла за поворотом, оставив наследника в одиночестве.
Отбросив сомнения, юноша наконец-то побежал, но на тропе Рукавички больше не было, хотя он продолжал слышать ее шаги и постукивание посоха сквозь шелестящий дождь. Стало быстро смеркаться, слишком быстро, чтобы это было правдой, и тропа тут же показалась ему очень узкой, неприятной.
И… опасной.
Эрек кожей чувствовал угрозу, разлитую в парке, и только гордость, да мысль, что Рукавичка никогда не забудет его трусости, не позволили ему поспешить назад, поближе к людям, что охраняли его все время, кроме уроков с гостьей герцога.
Он все-таки догнал ее, чувствуя, как пот пропитывает рубашку и ткань липнет к лопаткам. Слепая стояла перед кривой высохшей липой, угрожающе вскинувшей черные ветки, словно желая проткнуть женщину.
— Ты асторэ, — произнесла Рукавичка. — Такой же как я, но твой дар спит и не желает пробуждаться. Понадобится много дней, возможно, лет, чтобы ты смог противостоять им в одиночку, но начало уже положено. Вэйрэн касается тебя, пусть ты и не слышишь этого. Посмотри, видишь ли ты шаутта?
Эрек огляделся, заметил, что женщина, чье платье намокло от дождя и липло к телу, которое так его волновало, смотрит лишь на дерево.
— Шаутты это та сторона, мой брат по крови, — тихо произнесла она, снова взяв его за руку. — Это тьма в самых опасных уголках ночи. Это ложь в старых разбитых зеркалах. Это тени.
И тогда он увидел, что, несмотря на глубокие сумерки, у старой липы есть густая, угольная тень, и тень эта движется, неспешно раскачивается из стороны в сторону, хотя дерево остается неподвижным.
Эрек шагнул вперед, выхватывая кинжал, выточенный из дубового бруса, но Рукавичка не разжала пальцы и потянула его назад.
— Видеть не значит уметь убить. Ты еще не готов.
Тень-ветвь метнулась к ним, и юноша от неожиданности моргнул, а затем с удивлением понял, что сумерки исчезли, вокруг день, через открытые двери слышно, как мягко шелестит дождь, а он стоит в зале, с пустым кубком в руках и смотрит на улыбающуюся Рукавичку.
— Вэйрэн озарил вас своей милостью, милорд.
— О чем ты? — недоуменно спросил он. — Как мы здесь оказались? Как вернулись из парка?
— Мы? Из парка? — Рукавичка подошла к нему близко и положила руку на плечо. — Мы не покидали зала, милорд. То был Вэйрэн в моем обличье, и он показал тебе что-то. Я очень хочу узнать, что ты там увидел.

Глава шестая
«Дубовые колья»

Ветер рвет перо берета, 
Сушит ложе арбалета, 
Бьется о броню жилета 
И прорехи в нем. 
Но в сердцах горит пожар. 
Меч и пика не дрожат, 
Пока стоим на рубежах 
За герцогство и дом! 

Боевая песня баталии Горного герцогства  
Люди — как единый многоголовый зверь.
Многоголовый, многоногий, многорукий, рычащий, сквернословящий, вскрикивающий, потеющий, лязгающий и истекающий кровью. Зверь рвался вперед, лишь затем, чтобы откатиться назад, оставляя на камнях части себя.
Мертвые, умирающие, стонущие и молящие о помощи.
— Пожалуйста! — Человек, приподнявшись на локте, протянул раскрытую ладонь. — Пожалуйста! Сдаюсь!
Произнеся стандартное слово в бою между благородными, он предлагал принять его капитуляцию, взять в плен и получить за него выкуп.
Дэйт опустил шестопер ему на шлем, вминая металл в череп, так что из-под широких полей капеллины ручьями потекла кровь. Увидел движение слева, инстинктивно поднял круглый щит, но укола не последовало. Дикай, защищавший господина, врезался в противника, точно стальной шар, выпущенный из метательного перрьера. Ударил что есть силы краем щита под подбородок, отбросив к перилам, зарубил секирой.
Двух оставшихся рыцарей, стоявших спиной к спине, несмотря на отчаянное сопротивление и тяжелые цвайхандеры, которыми они пытались перерубить древки пик, люди Дэйта порвали точно так же, как разозленные псы рвут опасных матерых секачей.
Но это не помогло удержать оборону, все больше и больше врагов в стальных панцирях заходило на мост, и солдат Горного герцогства стали теснить. Сперва они сделали шаг назад, затем два. И пять. И десять. Воины отступали, ощерившись пиками, пытаясь восстановить строй, спотыкаясь о лежащие под ногами тела.
Противник, чувствуя слабину, усилил натиск, и с «берега» его поддержали другие. Расстояние позволяло стрелять настилом, но людей Дейта спасало то, что лучники боялись попасть по своим воинам и смерть падала редко, в большей степени пролетая над головами.
Кто-то, вскрикнув, рухнул со стрелой, застрявшей в шее, вновь открыв опасную брешь, и в нее тут же бросились несколько фихшейзцев, стараясь развить преимущество. Один из них, настоящий гигант, просто схватил целившуюся в него пику и вырвал ее из ряда вместе с человеком, разваливая строй.
— Бежим! — закричал Дикай. — Бежим!
В голосе оруженосца звенела настоящая паника.
— Отходим! — поддержал его какой-то солдат.
— Спасайтесь!
— Мост потерян!
Они еще могли бы закрепиться. На нешироком промежутке, по шестеро в ряд, превратившись в грозного ежа, начать выдавливать нападающих и снова построить оборону вокруг каменных груд, которые Дэйт приказал рабочим сложить, создавая вал между своими людьми и фихшейзцами. Но паника сожрала все возможности, и ничего уже нельзя было спасти.
Только отступить.
— Проклятье! — Дэйт побежал прочь вместе со всеми, каждый миг ожидая, что в спину ударит стрела или брошенное копье.
Кто-то перед ним споткнулся, упал, и пришлось перепрыгнуть через солдата, чтобы не потерять темп. Сейчас как никогда «берег» показался Дэйту недостижимым.

— С боем барабанов и под игру дудок вы должны меня похоронить! Меня похоронить! — Мастер Рилли негромко напевал старую треттинскую песенку наемников.
Глупую. Почти без рифм. Придуманную неизвестным, возможно уже давно похороненным в той самой могиле, о которой он когда-то спел.
В решающие моменты капитан наемного отряда частенько бормотал еще в молодости выученные строчки. Об этом знал каждый его стрелок, и «Шаутт и могила» давно стала визитной карточкой «Виноградных шершней». Вот и сейчас сразу несколько стрелков подхватили песню следом за командиром.
— Лунный человек бьет в барабан. Бьет по натянутой коже мертвеца, и ты чувствуешь дрожь в своем сердце.
Они стояли с опущенными забралами в виде искаженных лиц шаутта. В легких доспехах, удерживая в руках тяжелые мощные арбалеты, наемники негромко пели:
— Ты ждешь крови и рубки, радуясь ритму. Раз. Другой. Третий. Так начинается схватка.
Происходящее на противоположном краю пропасти можно было различить с большим трудом — пещера казалась сотканной из густых теней и алых бликов на доспехах друзей и врагов.
— Лунный человек смеется и радуется будущим могилам и еде, которую мы создадим для него.
До них доносились отголоски боя, лязг металла, глухие удары, которые внезапно сменились паническими криками.
Рилли перестал петь и подался вперед, резким движением подняв забрало.
— Бегут! — хмыкнул он. — Бегут, сукины дети! Больше огня!
Трое запалили подготовленные и облитые маслом вязанки хвороста. Пламя тут же взметнулось вверх, осветив его стрелков, фрагмент моста, а затем отступавших.
Милорд Дэйт, как и думал Рилли, был самым последним. Стоило сказать, что командир оказался довольно проворным малым и преследователи отставали от него шагов на десять.
Рилли лишь покачал головой. Какой глупый бардак развели. Он до сих пор не верил, что у них получится все сделать так, как задумано, но, судя по толпе улюлюкающих фихшейзцев, потерявших голову из-за внезапной победы, работа для него все же найдется.
Он поднял арбалет и по летки всадил болт в грудь первому из преследователей, без труда пробив кожу куртки и сталь кольчуги. Его ребята, все двадцать шесть человек, что находились на этом участке обороны, следуя примеру капитана, разрядили оружие.
Словно кто-то раскрутил над головой цепь, а затем ударил ею по ненадежно установленным игрушечным солдатикам. Несколько рядов просто смело, и они, упав на камни, заставили тех, кто напирал сзади, замешкаться и дать возможность своей пехоте миновать арбалетчиков и юркнуть через открытые пространства, оставленные в шеренгах.
Рилли с усмешкой кивнул своему сержанту, и тот снял с пояса большой охотничий рог. Стрелки, прошедшие десятки сражений, закинув арбалеты на плечи, отступили за щитоносцев, оставляя площадку перед мостом пустой.
Капитан Рилли очень хотел закричать «Бежим! Спасайтесь!», но он сдержался. Настоящие сиоры должны быть сдержанны, даже если момент кажется им подходящим.

Веревка перетягивала пояс, сжимая крепкой хваткой. Еще одна крест-накрест проходила через грудь, надежными скобами соединяясь с той, что не давала ему сверзиться в бездну. Он висел уже несколько часов, прислушиваясь к тому, что происходит наверху.
Мастер Скворец ненавидел работу, которую ему поручили. А вместе с ней ненавидел и эти подземелья, и своего владетеля.
Он понимал, что барон прав. Знал, зачем все они здесь, но на душе скребли кошки.
Однажды, еще когда Скворец был молод, он отправился постигать искусство каменщика в Элби, Бирюзовый город, расположенный на границе Соланки и Савьята. Там он увидел, как горожане обошлись с постройками прежней эпохи.
Пирамиды Первых Королей, десять величественных громадин, созданных человеческим гением, оказались разобраны на камни и сложены в дома, чьи бирюзовые стены, на закате мерцающие точно светлячки, заставляли Скворца думать о том, какими же были эти пирамиды, закрывающие небо? Лишь от одной из них осталось массивное каменное основание, на котором впоследствии вырос самый большой рынок обитаемого мира. Чтобы обойти вокруг него, Скворцу потребовалось четыре с лишним часа.
Он хмурился, тер затылок и с сожалением понимал, что его скудного воображения не хватает, чтобы представить, как все это выглядело в прошлом. Пирамиды должны походить на горы. На Зубец Тиона или Гребень Арилы. Но совершеннее, изящнее и…
Скворец часто размышлял, что могло скрываться за этим «и»? Он не мог воссоздать в голове задумку каменщиков прошлого. Скульпторов. Архитекторов. Строителей. Волшебников. Ни в одной библиотеке, даже Каренской, не осталось никаких рисунков пирамид, не говоря уже о чертежах. Были лишь слухи. Рассказы. Мифы. Каждый утверждал свое, и Скворец понимал, что разговоры слишком далеки от реальности.
Он грустил по Элби, городу, уничтожившему свое прошлое.
Грустил, оказавшись в Филгаме, где разрушили каменные сады ордена таувинов, посчитав их куда менее важными, чем новый летний дворец герцога Соланки.
Грустил в Навуре, где великую гавань, в которую приходили лебединые корабли волшебников, перегородили плотиной, сломав величайший маяк Единого королевства.
Грустил перед мраморной рукой, сжимавшей мраморное бедро неизвестной девушки так, что на ее коже были видны ямочки от касания каменных пальцев. Статую разрушили кувалдами, потому что тогдашний правитель Лобоса счел ее слишком вульгарной для своего города. Так мир потерял Мужа и Деву Медовых пущ, тех, кого создал с помощью резца сам Войс.
Скворец ненавидел всех людей, разрушивших настоящие чудеса прошлой эпохи в угоду своим примитивным желаниям и бездарным постройкам. Он считал это по меньшей мере преступлением против мастеров и камня.
Камень уж точно такого не заслуживал.
И вот теперь, спустя годы, каменщик барона сам стал одним из таких убийц прошлого.
Он с тоской думал о том, что его запомнят не как создателя башни Стрел в замке барона и не как человека, отреставрировавшего Драбатские Врата и великолепную серпантинную лестницу, чьи ступени помнили людей, поднимавшихся по ним в Эпоху Процветания.
О нет. Его запомнят как каменщика Скворца, уничтожившего легендарные мосты через Улыбку Шаутта.
Величайшее «достижение» его жизни.
Он всегда чувствовал камень, видел его насквозь, знал все его сильные и слабые стороны. Его учителя, а затем и ученики, поражались, когда Скворец начинал работу и твердая порода под его руками порой превращалась в мягкую глину, столь легко он обращался с гранитом, базальтом, песчаником и известняком. Каменщик никогда никому не говорил о своем даре — слышать камни, считая, что людей это только отпугнет. Поэтому он просто делал то, для чего его впустили в этот мир Шестеро — строил, восстанавливал и снова строил.
Теперь же ему следовало не созидать, а уничтожать.
Он не знал, зачем Шестеро дали ему такое испытание. Что же, Скворцу придется пройти через этот этап жизни.
Поэтому мастер прислушивался к бою, который происходил над ним. Скворец не стал зажигать фонарь, чтобы никто не заметил его. Он и без света знал, что делать. Трещина, расширенная сверлами, а затем клиньями, была прямо перед ним. Он сам нашел ее, в глубине уставшего за тысячелетия камня, вывел наружу.
Сперва она была не больше волоса и угадывалась лишь под его чуткими пальцами. Пришлось работать неделю, чтобы сделать ее видимой. Затем в ход пошли сверла. Его работники вгрызались в опору по всей ее длине, лишь для того, чтобы в просверленные отверстия вбить клинья и расширить трещину еще сильнее. Теперь в ней, зияющей, точно открытая рана, находился огромный, выкованный из лучшей стали клин, по которому надо было нанести всего лишь один, последний, решающий удар.
Скворец чувствовал камень. Чувствовал боль того, кто не желал умирать и исчезать в глотке Улыбки Шаутта.
Один удар. Один проклятый удар, да простят его Шестеро, и все будет сделано.

Стальной ручей прорвался через рухнувшую плотину и устремился на берег с суетливой поспешностью того, кто не мог поверить в свою удачу. Фихшейзцы формировали строй, не торопясь бросаться на отступившую пехоту Дэйта.
Ждали подкрепление, чтобы уже наверняка опрокинуть ненавистных упрямцев и закончить то, ради чего они спустились под землю.
Дэйт, вооруженный алебардой, стоял вместе с бойцами, поднявшими щиты. Трещали и чадили факелы, в их оранжевом свете солдаты смотрели, как огненная лента перетекает с одного берега на другой, скользя по мосту, который должны были защищать воины Горного герцогства.
— Ублюдки! — буркнул солдат, что стоял рядом с Дэйтом и поудобнее перехватил древко пики латными рукавицами.
— Пора, милорд? — спросил Дикай, потерявший щит во время бегства.
Дэйт лишь мрачно заворчал, точно большой медведь, чей сон потревожили.
Он ждал. Ждал до последнего, а затем, когда ждать уже больше было нельзя, сказал:
— Мастер Рилли. Будьте любезны.

Винченцо Рилли всегда помнил одну простую истину — удача в сражении вещь переменчивая. Он побывал во множестве битв и не всегда они заканчивались в пользу тех, кто нанимал «Виноградных шершней».
Поражения такая же часть войны, как голод, раны, болезни, холод, вороватый интендант, недостаток болтов, задержка жалованья, неразбериха на поле боя и тупые командиры.
Тупые командиры.
Да.
Это, пожалуй, самое опасное для ребят, зарабатывающих марки с помощью мечей. Из-за тупых командиров в сражениях погибло больше людей, чем из-за паники или плохой разведки местности.
Благодаря им на корм воронам отправилось много хороших солдат.
Милорд да Лэнг не был глупцом или самодуром. Хотя, увидев его в первый раз, мастер Рилли решил, что перед ним очередной высокородный кретин, способный лишь рычать, да махать секирой. За свою полную приключений жизнь капитан наемников насмотрелся на подобный тип людей. Для них главное — рубить, убивать, нестись в атаку, а думать они не способны.
Впрочем, Винченцо довольно быстро понял, что ошибался насчет родственника барона. Тот скорее походил не на свирепого безумного медведя, а на старого, опытного кабана. Умного, осторожного, не лезущего напролом к охотникам. Нет. Такой зверь сперва расправится с собаками, а затем постарается убить как можно больше загонщиков и ловчих, стремительно выскакивая из подлеска, распарывая клыками ноги и животы и вновь скрываясь в чаще.
Его уважали и ценили солдаты. Ударный отряд из Шаруда, часто выступавший на острие атаки, показал свою надежность, слаженность и способность противостоять куда более серьезным силам. То же отступление от Брокаванского перешейка прошло без потерь благодаря тому, что гвардейцы Дэйта шесть часов сдерживали атаки «Велатских астр» и «Серебряных алебард», лучших наемных бригад Ириасты.
Этот Дэйт оказался превосходным тактиком. Так что Рилли без серьезных сомнений согласился составить ему компанию возле Улыбки Шаутта. К тому же за это платили хорошие деньги.
Но когда милорд озвучил свой план, Винченцо вновь вспомнил о простой истине — удача в сражениях вещь переменчивая. Он до последнего не верил в успех этой на первый взгляд безумной затеи.
— Мастер Рилли. Будьте любезны, — прозвучало рядом с ним.
Капитан наемников отдал приказ, и его сержант двумя руками поднял тяжелый витой охотничий рог, украшенный серебром с бирюзой. Набрал в грудь побольше воздуха, а затем, приложив к губам, дунул.

Сперва Скворцу показалось, что это бездна под ним застонала. Низкий странный тянущий звук окружил его со всех сторон, начал нарастать, пока не перешел в надрывный рев, прокатившийся по бесконечной пещере.
Он заставил дрожать весь мир. Всю тьму подземелья. И даже каждый камень, испытывая страх от того, что неминуемо должно случиться.
— Простите меня, Шестеро! — крикнул Скворец и замахнулся молотом.

Дэйт думал, что от гулкого глухого воя у него лопнут виски, несмотря на стеганый подшлемник и опущенное забрало салада.
Проклятый сержант точно прилип к не менее проклятому рогу, будто созданному самими шауттами, и льющийся из него рев должен был разорвать головы солдат и обрушить высокий потолок пещеры. Звук длился, длился и длился, пока не стал невыносимым.
А затем оборвался.
Мгновенно, точно кто-то с силой захлопнул дверь на ту сторону.
Тишина, которая наступила, показалась Дэйту вязкой и тяжелой, словно он взвалил себе на плечи всю казну герцога. Воин повернул голову направо и через смотровую щель шлема в отблесках пламени увидел, что мастер Рилли довольно усмехается.
Огненная цепь из факелов на мосту внезапно вздрогнула, а затем ухнула вниз, вместе с людьми, оружием и камнями, которые когда-то были одним из чудес прошлой эпохи.
Они упали в полной тишине, и Дэйт понял, что оглох от рева рога у себя над ухом. Но все равно заорал, поднимая забрало и надрывая севший голос, надеясь, что его услышат:
— Щи-и-и-ты-ы-ы!
Услышали.
Оббитые сталью дубовые квадраты сложились в одну сплошную стену, и на левое плечо Дэйта легло тяжеленное древко длинной пики, которую удерживал стоявший позади него солдат. И все остальные бойцы третьей линии повторили движение.
Противник, оставшийся на этой стороне и отрезанный от своих основных сил, оказался удручен и растерян, и Дэйт был не тем человеком, кто собирался дарить врагу передышку.
— Шагом!
Медленно стальной еж двинулся вперед.
— Давай! Дави! Давай! Дави! — раздавалось с каждым шагом.
Те из фихшейзцев, кто сообразил, к чему все идет, бросились вперед. Их атака была разрозненной и слабой, она не смогла поколебать защитников, и пики встретили угрозу слаженным ударом, а те, кто выжил, откатились назад.
— Давай! Дави! Давай! Дави!
Вновь атака, теперь уже куда более осмысленная. Враги, которые все еще были в большинстве, сбивали пики щитами, и второй шеренге с алебардами нашлась работа. Дэйт ударил поверх голов впереди стоящих, крюком зацепил кого-то за наплечник, повалил, и солдата добили уже без его участия. Скоротечная свалка закончилась щедрой кровью и мощным ударом.
— Давай! Дави! Давай! Дави!
Фихшейзцы бросали оружие, находясь на самом краю Улыбки Шаутта, там, где теперь не было моста. Они сдавались, так и не поняв, что баталия не берет пленных.
— Ускорить шаг! — закричал Дэйт.
И его люди не мешкали. Не испытывали жалости. И не остановились, пока последний из врагов не был сброшен в пропасть.

Пещера была их домом. Крепостью. Спальней. Храмом. Лазаретом. И кладбищем.
Их единственным миром.
Казалось, что они родились в нем, прожили бесконечную жизнь среди мрака, разгоняемого робким пламенем редких костров.
Появились среди влажных острых камней, с первым своим криком вобрав весь холод, что царил здесь, загрубевшей кожей чувствуя каждый сквозняк, которым дышала бездонная пропасть.
Они засыпали под стук молотков и кирок, под него же и просыпались, ждали чуда, а потом снова засыпали. Иногда ожидание сменялось боем, и он давал им тепло, а тепло разжигало ярость и злость. Заставляло кровь быстрее бежать по сосудам, ощущать жизнь среди потерянного времени.
Тогда они били. Кололи. Рубили. Распарывали. Сминали. Протыкали. Кричали. Убивали. И умирали.
А потом все повторялось. Словно в кошмаре.
Дэйт потерялся во времени. В сердце горы не было ни дня, ни ночи, ни заката, ни рассвета. Они пытались отмерять сутки по количеству смен, по расходу пищи и топлива, по хоть чему-то привычному, но конечно же в итоге могли лишь предполагать, сколько на самом деле отряд провел под землей.
По расчетам Дэйта получалось, что два месяца. Еды оставалось чуть меньше половины, и командир, поговорив с каменщиками, приказал интендантам урезать ежедневные пайки на четверть. А расход топлива взять под жесткий контроль, выделяя его лишь для двух лагерных костров, на часовых, «крепости» и для рабочих.
— Люди не ропщут? — спросил он у Тавера.
Тот, потеряв правую руку в первой же стычке, сидел на пустом ящике, потягивая горячий отвар, и его лицо было едва различимо во мраке, отчего почти никто не замечал, как лихорадка постепенно выпивает из него жизнь.
— Все понимают, что мы не сможем идти на ощупь и грызть камни вместо ужина. Я бы на вашем месте, милорд, сократил порции еды еще сильнее. Дело двигается медленно.
— Четверть мы можем себе позволить. А вот половину — нет, — отверг Дэйт. — Воины начнут слабеть, а слабый солдат мало пригоден в бою. Пока еды, спасибо барону, нам хватает.
— Дело движется слишком медленно, — повторил его лейтенант. — Уверен, что им-то постоянно спускают припасы. Время играет против нас, особенно после того как не стало Скворца.
Дэйт лишь стиснул зубы. Потеря главного каменщика привела к тому, что работы замедлились, хотя все и выкладывались на полную. Это была ошибка командира, его ошибка, что он прислушался к просьбе Скворца и разрешил тому самостоятельно обрушить мост.
Можно было лишиться любого другого, но не мастера, от чьего опыта зависел успех всего мероприятия. Каменщик погиб под обломками.
— Сегодня рабочие обещают сломать второй мост. Опоры едва держатся. — Дэйт встал. — Отдыхай.
— Скоро моя смена.
— Ее разделят Зидва и Харги. Ты едва стоишь на ногах, так что слышать не хочу о том, что ты здоров. И пусть врач поменяет повязку. Это приказ.
Тавер, тихо ругнувшись, лег на матрас из отсыревшей соломы:
— Проклятье! Угораздило же меня!
Дэйт оставил его и в сопровождении Дикая, держащего факел, прошел вдоль берега маслянистого озера, где располагался их лагерь, а после направился к Улыбке Шаутта.
Оруженосец в накинутом на латный доспех теплом плаще казался громоздким и неуклюжим. На его обросшем щетиной молодом лице явственно читалось выражение недовольства.
— Что еще? — буркнул Дэйт.
— Ваша безопасность, милорд. Я должен быть рядом с вами. Моя обязанность защищать вас.
— Теперь понимаю, как я доставал его светлость теми же самыми словами, — с напускным смирением произнес начальник охраны. — Парень, если начнется свалка, я в состоянии о себе позаботиться. Выживал же я как-то раньше, до того, как ты вообще появился на свет!
— Я…
Дэйт остановил собиравшийся обрушиться на него водопад слов движением ладони:
— Довольно! Право, когда ты по моему приказу «паниковал» на мосту, мне это больше нравилось. Зачем ты попросился в мой отряд, Дикай?
— Милорд?
— Совершенно простой вопрос, парень.
— Я защищаю свою страну. И ради славы. Не буду врать.
— Защищать страну можно сотней разных способов. Если ты хотел славы, титулов, земель, благосклонности герцога — надо было отправляться вместе с ним на запад, туда, где сейчас идут основные бои. Быть у него перед глазами, стяжать эту самую славу. Ведь понимаешь же ты разницу между мной и герцогом?
— Мой дед погиб на Брокаванском перешейке в прошлую войну. Я не мог… боюсь, милорд, не смогу объяснить. Но… страну надо защищать не только ради золота и титула, как думают многие. Как говорила моя матушка: есть рыцари на белом коне, а есть те, кто помогают им на этом коне удержаться.
— То есть в отличие от остальной молодежи ты не планируешь стать героем?
— О нет, милорд. Еще как планирую. Хочу быть как воины прошлого. Чтобы обо мне пели песни потомки. Вам разве такого не хотелось, милорд?
— Хотелось, — признал Дэйт. — Но очень давно.
— А теперь, милорд?
— С годами, парень, многие вещи, которые ты ценил раньше, внезапно становятся совершенно не важны.
— А что же важно?
— Сохранить жизни своим людям, например. Закончить дело, из-за которого мы здесь. Увидеть солнечный свет. Вернуться к дочерям. Дождаться внуков. Важных вещей в мире бесконечное количество, мой оруженосец. А песня, в которой тебя будут помнить лет через триста… песня это лишь песня.
— Вы не любите легенды, милорд?
Дэйт протянул свой факел к горевшему факелу Дикая, зажег его.
— Легенды рассказывают нам о прошлом, парень. И я люблю слушать их. Но не желаю лишь превратиться в миф, точно герой из прошлого. Это необязательно — самому становиться легендой.
— Иногда такое происходит вопреки нашему желанию, милорд. Думаете, Тион, Лавьенда или Арила этого так уж хотели?
Дэйт задумчиво посмотрел на оруженосца:
— Не поспоришь. Сегодня обрушивают второй мост, отправляйся к нему, найди Харги, скажи, что Тавер еще не оправился от раны и сегодня я оставил его в лагере. Я проверю посты на первом, у Зидвы и Рилли, а потом приду к вам.
На их стороне Улыбки, там, где находилась вторая линия обороны, горел лишь один костер, пускай и достаточно большой, чтобы солдаты смогли собраться вокруг него. Рядом стояли прислоненные друг к другу алебарды, пики и протазаны, точно застывший стальной смертельный лес, только и ждущий, чтобы его вырвали из земли и дали напиться крови.
Здесь же находился флаг отряда. Это был старый баронский штандарт, который солдаты изменили, получив разрешение Дэйта.
Когда с этим предложением от своих людей пришел Харги, Тавер только нахмурился:
— Рисовать на полотнище поверх герба его милости? Да они сдурели!
— Пусть рисуют, — промолвил Дэйт, все взвесив. — Но не на гербе. На поле. Герб не уродовать!
— Эта вольность может дорого обойтись, когда мы вернемся, — предупредил Тавер.
— Если, — выделил слово Дэйт, — мы вернемся, мой друг. И не обойдется, потому что уж я-то смогу доказать свояку, что никто не желал оскорбить его стяг. Сейчас всем нужно ощущение сопричастности, так как в нашей «армии» собрались слишком разные люди. Гвардейцы Шаруда, белая кость, лучшие столичные воины. Ребята барона, охранники рубежей, рабочие мулы баталии. Наемники из Треттини. Мастеровые… Все они должны быть едины. И чувствовать это. Испортить флаг краской и дать название нашему отряду, раз так хочется простым солдатам — это та малость, на которую я легко готов согласиться ради поднятия морального духа. Хотят быть «Дубовыми кольями», пусть напишут это на ткани. Я только за.
Дэйт похлопал себя по поясу, где рядом с кинжалом в кожаной петле висела короткая, остро заточенная с одного конца дубовая палка. Многие, прибывшие с ним из Шаруда, носили такую на случай встречи с шауттами.
Так у их маленького подземного отряда появилось свое название.
Заметив командира, воины начали вставать, но Дэйт махнул им, чтобы отдыхали, пока есть возможность, и прошел дальше, к мосту, где дежурили несколько стрелков.
Сержант, тот самый, что трубил в рог, поприветствовал его. На нем, как и на большинстве арбалетчиков, был легкий доспех из толстой кожи и нашитых на нее стальных полосок.
— Где твой капитан? — спросил Дэйт.
— На другом «берегу», сиор. С Зидвой. Сегодня там было жарко.
— А новый мастер каменщиков?
— Ушел к третьему мосту. Ждет вашего приказа, чтобы обрушить его. Здесь работает лишь несколько человек.
Дэйт перегнулся через перила, посмотрел на мерцающие огоньки масляных фонарей бригады каменщиков, а затем направился по каменной дороге через пропасть. И сержант присоединился к нему, не ожидая приглашения.
— Мне не нужно сопровождение. — Начальник охраны герцога недовольно покосился на него.
— Если вы против моей компании, возьмите кого-то другого, сиор. Времена нынче опасные, чтобы ходить в одиночку, — не смутился треттинец.
— Даже когда мы удерживаем оба рубежа?
— Но, сиор. Разве вы не слышали о наемных убийцах, способных уничтожать полководцев, даже запертых в крепостях, стоит только охране отвернуться?
— Ты о сойках?
— Сойки, сиор? — Сержант пожал плечами. — Они скорее миф, чем реальность. Если они действительно существуют, то служат Ночному Клану, а тот не участвует в войнах герцогств и не отдает своих убийц в аренду любому желающему. Кроме соек есть и обычные люди, способные стрелять из арбалетов и владеть мечом и кинжалом. Простите, сиор, но я не желаю, чтобы такое произошло с вами, особенно когда я старший в карауле.
— Личная заинтересованность?
— Конечно, — не стал отрицать треттинец. — Во-первых, капитан спустит с меня шкуру, а я того не желаю. Во-вторых, вы гарантировали «Виноградным шершням» щедрую плату за бои в подземелье. И с вашей смертью получить деньги будет сложнее.
— Герцог выполнит обязательства, а барон да Мере подтвердит все договоренности, если со мной что-то случится.
— Конечно. Но, как говорится, барон тоже смертен, а в прошлом происходили досадные неприятности, когда наемным солдатам было крайне непросто получить выплаты, даже имея на руках заключенный контракт. Так что позвольте довести вас до следующего поста.
Дэйт усмехнулся такой дерзости и задал давно занимавший его вопрос:
— Твой рог. Он странный. Что с ним не так?
— Это артефакт прошлой эпохи, сиор. Во всяком случае, так говорят летописи отряда. Он у «Шершней» с момента основания, уже несколько веков. Ребята считают, что этот талисман приносит удачу.
— Волшебная вещь? — хмыкнул Дэйт, вспоминая, что нормальный слух после того сигнала к нему вернулся только к вечеру.
Сержант рассмеялся:
— Ну, волшебные вещи в нашем мире до сих пор встречаются, сиор. Обычно они приносят одну беду, особенно если принадлежали некромантам. Но, по счастью, очень редки. Это просто рог, который создал хороший мастер. Как и эти мосты.
— Мосты создали волшебники.
Сержант улыбнулся, пожал плечами.
Большая площадка на месте первого лагеря отряда была ограничена подковообразной стеной из камней высотой почти в два ярда. За этой преградой солдаты чувствовали себя куда в большей безопасности, и благодаря сложенной ступени, на которую можно подниматься, они могли бить пиками и алебардами сверху вниз в тех, кто уже несколько раз пытался взять укрепление штурмом.
Зидва вышел к ним, по привычке отвесив легкий поклон Дэйту.
— Сколько здесь людей? — спросил да Лэнг.
— Сорок семь и двадцать стрелков, милорд. Мы готовы, если они полезут.
— Капитан Рилли?
Зидва покрутил головой, глядя на тени в отблесках факелов:
— Вон, на стене.
Вместе с сержантом-южанином Дэйт поднялся на укрепление. Капитан наемников вглядывался во мрак за стеной укрепления и, как всегда, грыз зубочистку.
— Как обстановка?
— Тихо, сиор. Нападающие не спешат получать в десятый раз. Но у нас беда с арбалетами. Тетивы отсыревают даже в чехлах. Мы потеряли где-то четверть из того, что взяли с собой. Я к тому, что через какое-то время эффективность моих ребят довольно сильно понизится, и придется менять арбалеты на топоры, тесаки и фальчионы.
— И тебе это не нравится? — подытожил Дэйт.
Он перекинул зубочистку на другую сторону рта:
— Лишние потери, сиор. Какой командир их любит? К тому же у меня еще одна проблема. Нашлась крыса, что крадет у своих. В моем отряде это не приветствуется, и у нас однозначное решение, когда подобное случается. Мне придется казнить солдата.
— Твой солдат?
— Конечно, сиор. Ваших я трогать не смею.
— А сказал ты мне это…
— Вы командир, сиор. Не хочу недопонимания между нами.
Дэйт нахмурился, обдумывая ситуацию.
— Внутренние дела «Виноградных шершней» сейчас касаются всех. Казнь ослабит моральный дух простых солдат. К тому же сейчас каждый человек на счету. Даже вор.
— И как вы предлагаете мне поступить, сиор? — усмехнулся арбалетчик. — Простить его? Выдать ему премию?
— Лишите выплаты. Назначьте двадцать дежурств подряд. Изгоните с позором. Дайте кнута. Но сейчас не время для убийства своих.
Мастер Рилли вытащил зубочистку, изучил ее во мраке, точно она должна была дать ему подсказку для правильного ответа:
— Мне надо обсудить ваше предложение с ветеранами отряда. Хоть я и капитан, но столь серьезные вещи решаются большинством голосов.
Дэйт хотел ответить, но пронзительный, пусть и слабый крик из пропасти заставил его осечься. Мост мягко, едва слышно потрескивал, и он вспомнил, как мальчишкой выбежал на тонкий лед горного озера и как под подошвами его ботинок тот трещал точно так же.
— Все от края! — успел крикнуть Дэйт нескольким любопытным, решившим подойти ближе, чтобы понять, что происходит.
И тут же рухнула опорная секция, забрав с собой сегмент ярдов в тридцать. Она ушла вниз, мгновенно исчезнув во мраке, а уже через несколько секунд весь видимый фрагмент отправился следом, скрывшись в Улыбке Шаутта, извещая людей о своем падении все более нарастающим грохотом, когда отдельные куски постройки врезались в стены пропасти.
Капитан наемников шумно втянул носом воздух:
— Шестеро нас спаси!
— Пока будем надеяться на себя, мастер Рилли, — сказал Дэйт, знавший, что им предстоит. — Вы! Трое! Помогите мастеровым выбраться, если они живы. Сигнальщик! Есть сигнальщик в отряде?!
— Здесь, милорд! — К нему подбежал невысокий человек в доспехе, собранном из разных, совершенно неподходящих друг другу частей.
— Передавай своим фонарем на тот «берег», парень. Прорываемся к третьему мосту через лагерь фихшейзцев! Будьте готовы оказать помощь и отвлечь их!
Тот побежал к краю, стуча металлической шторкой, отправляя сообщение раз за разом.
— Зидва!
— Милорд?
— У третьего моста такая же стена. Если мы под ней застрянем, нас перебьют. Та лестница, что я видел, еще осталась?
— Да, милорд. Возьмем!
— Мастер Рилли. Все болты с собой.
— Берем все, что сможем унести, сиор. Меня смущают пики. С ними не развернешься в узких коридорах.
— Возьмем пять или шесть, чтобы сдерживать лестницу. — Дэйт подхватил полэкс на коротком древке, радуясь, что все же дал Дикаю себя уговорить надеть тяжелый доспех.
— Подтвердили получение, милорд! — крикнул сигнальщик, вглядывавшийся во тьму.
Дэйту ничего не надо было говорить своим солдатам. Все и так понимали, что единственный шанс выжить — это торопиться, действовать внезапно и попытаться прорваться через пещеры к третьему мосту, тому, который планировали обрушить уже сегодня.
Люди проверяли доспехи, оружие, бросали все лишнее, способное замедлить их и задержать.
Вытащили каменщиков. Пять веревок оказались оборваны. На концах трех подняли мертвецов, погибших под каменными осколками, но двое, хоть и побитые, остались живы. Один, с рассеченной головой, лишь постанывал и кашлял, второй, уже способный стоять, тихо ругался.
— Криворукие идиоты! — сорвался на них Зидва. — Этот мост должен был стоять! Совсем без Скворца ничего не можете?!
— Не понимаю я, что произошло! Кирка по рукоять провалилась в камень, точно тот яичная скорлупа!
— Вытри кровь. — Егерь бросил ему тряпку. — Удружили вы, ребятки, нечего сказать! В такой заднице я не был, даже когда встретился с бешеным волком.
— Они знают, — сказал Дэйту капитан наемников, перекидывая через плечо раздутую от болтов кожаную сумку. Арбалет у него был тяжелый, сделанный под заказ савьятскими оружейниками, с прикрепленным воротом. Болт из такого при правильном угле, да еще и на близком расстоянии мог легко прошить тяжелые доспехи. А сегодня расстояние будет очень близким. — Не глухие же.
— Знают. Но пока только те, кто следил за нами. Торопи солдат, мастер Рилли. Пора.

Арбалетчики оказались их спасением. Двадцать опытных стрелков, пускай и бивших, порой ориентируясь лишь на силуэты в кромешном мраке, всаживали болты практически в упор.
Рилли разделил их на две группы, и наемники сменяли друг друга, разряжая громоздкие арбалеты, вращая вороты, натягивая тетивы, удерживая тяжелые стержни в оскаленных зубах. Низкая скорострельность искупалась потрясающей точностью, и стрелков охраняли и защищали, стараясь не подпускать к ним врагов.
Трижды, когда строй ломали, стрелки меняли арбалеты на фальчионы, вступая в рубку наравне со всеми. Были потери, но пока не критичные, и отряд прорывался дальше коридорами и пещерами, ведомый Зидвой, знавшим здесь каждый проход.
Их действительно не ждали. На посту затянули, не успели передать сообщение дальше, по цепочке, так что появление ударного отряда оказалось для противника сюрпризом. Люди Дэйта проходили через вражескую оборону, точно раскаленный нож сквозь масло. Стремительно сметая тех, кто оказывался у них на пути, и не обращая внимания на остальных, не желая задерживаться, быть связанными долгим, губительным боем.
Их смогли замедлить всего лишь в двухстах ярдах от цели.
— Тройки! — крикнул Рилли, меняя тактическое построение своих людей.
Теперь стрелял лишь один, двое других взводили и заряжали арбалеты, передавая их товарищу. А бойцы Дэйта, уже готовые к этому, рассредоточились так, чтобы прикрывать каждую из групп «Виноградных шершней».
Дэйт вооружился полэксом с окованным древком в полтора ярда. Стальной молот с обухом в виде изогнутого шипа крепился на древко, а навершие сделали острым копейным острием. Такой же острой оставалась и нижняя часть древка — «пятка». В опытных руках полэкс становился грозной силой. Им можно было проламывать доспехи и щиты, подцеплять за ноги или сочленения брони, а также колоть. Как алебардой и пикой — в Горном герцогстве полэксом учили сражаться и простолюдинов, и дворян.
Его гвардейцы, как и Дэйт облаченные в лучшую броню, здоровенные гиганты, которых, казалось, ничто не может остановить, были основой клина, сминая врага стальным кулаком, давая возможность всем продвигаться вперед.
Стрела из лука, угодив в нагрудник Дэйта, отскочила, он парировал древком удар шестопера, воткнул острый шип полэкса под шлем противника. Сержант, который теперь дрался рядом, рубя и коля мечом — как только появилось мгновение передышки, схватился за свой проклятый рог.
Рев волной накрыл сражающихся, пробудил подземелья, отправляя сигнал Харги.
Вперед. Только вперед. Все ближе. Через сталь, кровь, трупы, хрипы и ругань. Мельтешили факелы, и по влажным стенам пещеры танцевали тени, точно это шаутты, желающие насладиться гибелью людей.
Третий мост был уже совсем рядом, когда их строй все-таки смогли прорвать, и теперь Дэйт дрался спина к спине с треттинцем против четырех рыцарей, носивших цвета кузена герцога.
Свои сражались со своими, ненавидя друг друга.
Против Дэйта выступили два гиганта в стальных доспехах. Один с секирой и щитом, другой с шипастой «утренней звездой». Они были опытными, и лишь благодаря длине полэкса милорд да Лэнг оставался жив. Сбив их первый натиск, он смог удержать врагов на расстоянии, а затем сам перешел в атаку. Но проклятый щитоносец прижал его к стене, чтобы напарник смог добить. Выручил неизвестный стрелок. Болт, прилетевший из мрака, найдя брешь, вошел под мышку воину, уже замахнувшемуся «утренней звездой». Удар, который должен был раздробить Дэйту предплечье, сместился, и попал по камню.
Командир «Дубовых кольев» тут же ткнул острием полэкса во врага, рухнувшего на колени. Боевой молот порвал сталь, точно бумагу. Смял шлем, сорвал наплечник, пробил нагрудник, прежде чем второй рыцарь успел прийти на помощь соотечественнику.
Впрочем, ему не пришлось задуматься о мести — Дэйт не дал уцелевшему опомниться: пяткой полэкса ткнул под наколенник, перехватил древко, метя острием в шлем — и, когда враг закрылся щитом, ловко подцепил его ногу крюком, дернул, опрокидывая на землю. Обрушил молот, который оставил вмятину на выставленном щите. Остервенело ударил второй раз, третий, ломая и щит, и руку. В ярости он воткнул острие между сочленений, навалившись всем весом, провернул, слыша из-под шлема дикий вой.
— Еретик! Проклятый еретик! — К нему бросился очередной воин.
«Так вот кто мы для них, — устало подумал да Лэнг. — Еретики, поклоняющиеся Вэйрэну и отвернувшиеся от Шестерых».
Полэкс застрял в деформировавшихся доспехах, и Дэйт шагнул влево, избегая удара… В этот момент шлем на его голове взорвался и рассыпался тысячью звезд.

Глава седьмая
Золотая клетка

— Я могу помочь вам, — сказал добрый таувин Эоген, заглянув в глубокий колодец и увидев в нем плененного шаутта. — Избавить вас от этого зла. 
— Чем ты можешь нам помочь? — рассмеялись жители деревни. — Он пойман в ловушку, и теперь мы заработаем на нем много марок, показывая его всем зевакам. Демон больше не опасен. 
— Из любой клетки можно выбраться, — возразил им Эоген, но они прогнали его. 
И рыцарь ушел. А потом случилось так, как он сказал. 
Правдивая история рыцаря Эогена, славного таувина, грозы асторэ  

Пыточные инструменты, которые разложил перед ней палач, выглядели зловеще. Щипцы, молотки, стальные ребристые палицы, сверла, иглы и предметы, о назначении которых Шерон могла только догадываться. Огонь бросал на металл кровавые блики, в подвале было душно, воздух сгустился до раскаленного желе, которое она с трудом вдыхала, стараясь не обращать внимания на то, как оно дерет носоглотку.
Очень хотелось пить, но Шерон не собиралась показывать слабость и просить воды.
Палач, толстый карифец в кожаной полумаске, с обнаженным торсом, заросшим густыми волосами, потел не меньше ее, возясь с очагом и негромко порыкивая на двух не очень расторопных помощников, пытавшихся зафиксировать на натянутых цепях чан с маслом.
Пока еще холодным маслом.
Она внимательно следила за их действиями, положив на колени скованные руки и надеясь, что никто не слышит, как громко стучит ее сердце.
За дни заключения ее и пальцем не тронули. И даже кормили. Бритый стражник, так и не назвавший ей свое имя, трижды допрашивал ее. Задавал вопросы об ирифи, сулла, темной магии, о том, кто она такая и что забыла в Эльвате. Ему не нравились ее ответы.
И дело дошло до пыточной.
Бритый, о котором она только что вспоминала, стремительно распахнув низенькую маленькую дверь, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, вошел в помещение, чем, кажется, удивил палача и подмастерьев. Они поклонились ему столь поспешно, что едва не перевернули чан с маслом, опасно закачавшийся из стороны в сторону.
— Неприятное место. Согласись, — сказал он, изучая ребристый клин, словно видел его впервые. — Не люблю его. Здесь пахнет кровью.
Здесь пахло не кровью, а раскаленным железом и смертью. Довольно старой и прогорклой. Уж Шерон-то это знала. Последний человек умер на дыбе давно, несколько месяцев назад, но она сказала:
— В отличие от меня ты волен уйти отсюда в любой момент.
Гость нахмурился:
— Последний шанс, женщина. Или ответишь на мои вопросы добровольно, или их из тебя вытащат они.
Шерон очень хотела облизнуть потрескавшиеся губы, от тяжелой духоты начинала кружиться голова, но она чуть подалась вперед, едва держась на ненадежном табурете.
— Конечно, отвечу. Когда молоток разобьет мне руки, я расскажу все, что угодно. Навру про себя, моих друзей и каждого, кого встречала в Эльвате. Весь вопрос, насколько это будет ценно для тебя? Совершенно бесполезная ложь под пытками. — Она увидела, как потемнели его глаза, и поняла, что правильно угадала. — Вряд ли тебе нужно от меня ложное признание. Я здесь для чего-то другого, а это… это просто проверка. Ты решил посмотреть, как я стану себя вести и что буду делать.
— Ты не делаешь ничего! — зло произнес он.
— Иногда это самый правильный выбор. Чего ты ждал? Что я брошусь на них? — Она кивнула на палачей. — Перегрызу им горло? Заставлю пламя гореть синим светом, точно шаутт или асторэ? Ты начал не с того, и это завело тебя в тупик.
— Мы готовы, господин, — сообщил палач.
— Погоди! — рявкнул на него бритый и вышел, захлопнув дверь.
Шерон усмехнулась плохой усмешкой Лавиани, хотела сплюнуть слюну, но во рту пересохло, точно ее выбросили в самое сердце пустыни. Сойка бы гордилась ее стойкостью.
Минуты были столь же тягучи, как и жара, нагревавшая помещение и проникающая в камни. Шерон закрыла глаза и заставила себя дышать размеренно, моля Шестерых о том, чтобы не грохнуться в обморок.
Спустя бесконечно затянувшееся время ожидания дверь открылась, но появился не бритый, а пара тюремщиков, что привели ее сюда.
— На сегодня все, — сказал один из них палачу, и тот равнодушно пожал плечами, ничуть не жалея, что не исполнил свою работу.
Шерон, оказавшись в длинном каменном коридоре, с облегчением вдохнула — воздух здесь был не таким раскаленным, как в пыточной. Ее вели долго, мимо тюремных камер, затем лестницами все выше и выше, через коридоры с тускло горящими масляными фонарями, влажными стенами и наконец-то свежими сквозняками.
Она ничего не спрашивала у безмолвных солдат, понимая, что ей все равно не ответят.
Несколько раз указывающая видела окна в потолке, закрытые решеткой, через которые лился дневной свет, слишком яркий для глаз, и щурилась, слушая, как где-то «там» журчит вода в фонтанах, доносится мягкая мелодия аль-уда, карифской лютни, а затем негромкий детский смех.
Снова темнота, редкие лампы, опять лестница, теперь тянущаяся вдоль закругленной стены, из чего Шерон заключила, что они внутри крепостной башни. Возле очередной двери, окованной железными полосами, один из стражников открутил винты на ее кандалах, освободил руки от тяжеленного груза и, распахнув створку, беззлобно и не грубо подтолкнул в спину, заставляя сделать первый шаг в неизвестность.

Ее клетку вполне можно было назвать комфортной.
Она располагалась в сердце дворца, в изолированном от чужих глаз пространстве, ограниченном высокими стенами и сторожевой башней, купол которой горел на закате лиловым цветом. Вокруг был маленький, но живописный сад: распахнув разноцветные стеклянные двери, из него можно попасть в пять просторных, богато обставленных комнат.
В саду нашелся изящный небольшой фонтан, украшенный статуей толстой важной лягушки, дремлющей среди круглых, гладких камней. За фонтаном, в тени абрикосовых деревьев, она обнаружила бассейн.
Первым делом Шерон напилась прямо из фонтана. Она жадно глотала воду и думала, что выпьет ее всю, так ее мучила жажда. Затем сбросила пропотевшую вонючую одежду и нырнула в бассейн. Девушке было плевать, если кто-то сейчас наблюдал за ней. Она словно родилась заново и спустя десять минут, выжимая волосы, направилась в комнаты, к невысокой лежанке из сандалового дерева, где ее ждали полотенца и новая одежда.
Широкие женские карифские штаны, расшитые розовыми цветами гибискуса, длинная бирюзовая рубаха до середины колен, с тонкой вышивкой серебряной нитью и прорезями в рукавах. Она оделась, но проигнорировала лежащие рядом, на подушечке, тяжелые золотые браслеты на щиколотки, популярные у богатых женщин Эльвата.
Еда ждала на столе, накрытая металлическими крышками, и даже не успела остыть. Шерон впервые после пришедшего в Эльват ирифи ощутила голод. От вина она отказалась, воды выпила целый графин, а после, не желая спать, взяла несколько подушек и вернулась в сад, к фонтану, легла в тени абрикосовых деревьев.
Она думала о Найли.
С девочки все началось.
Новое рождение Шерон, той, кем она становится. Или уже стала? Новая жизнь. Новый мир. Огромный. Непостижимый. Страшный и прекрасный. Ее друзья. Ее новая семья.
Все изменилось из-за чужого ребенка, которого когда-то Димитр принес в их дом. И, к своему ужасу, указывающая поняла, что начала забывать Найли.
Так нельзя. Неправильно. Тион мертв, но это не означает, что ей надо сдаться, перестать пытаться освободить дитя. И вместе с тем Шерон за последние месяцы не сделала… ничего. Не повернула назад, чтобы возвратиться на Летос, вновь пойти в Талорис. Нет. Она словно погрузилась в глубокую дрему, полную разочарований и страха за судьбу друзей.
Запах крепкого кальгэ принес ей легкий шепчущий ветерок. Шерон неспешно встала, улыбнулась важной лягушке, с безмятежным спокойствием принимавшей каждую каплю из фонтана, что падала на нее, и отправилась встречать гостей.
Бритый стоял возле входа в комнаты и на вопросительно поднятые брови резко мотнул головой, показывая, чтобы заходила и не докучала ему. Кажется, он был несколько раздражен, что потерпел неудачу.
В комнате, рядом с ковром, стояла чугунная тренога, забитая углями, накрытыми сверху решеткой. На решетке, побулькивая, высился конусообразный медный кувшин на очень длинной ручке, и аромат молотых зерен, привезенных из самого сердца Мута, плыл по комнате, смешиваясь с запахом кардамона и корицы.
Женщина в сером сидела к ней спиной и варила напиток. Затем повернулась, дружелюбно кивнула, и Шерон поняла, что это мужчина в женской одежде. Неприятный взгляд, неприятные губы, неприятное лицо. Шерон, ничего не сказав, села напротив, следя за неспешными уверенными движениями, когда, подхватив кувшин за рукоятку, гость поставил его в прохладный песок и накрыл крышкой из прессованных трав, касающихся кальгэ, передающих ему часть вкуса.
Ловкие пальцы незнакомца, правое запястье которого оплетал толстый бирюзовый шнурок, взяли почти прозрачную бумагу, нарезанную квадратами. Каждый лист ложился под углом, перекрывая предыдущий, потом, Шерон так и не поняла, что мужчина сделал, но всего несколько движений, и из бумаги получился острый конус, который лег в еще один кувшин, на этот раз с узким горлышком.
Подхватив емкость с напитком, гость (а точнее хозяин, ибо не стоило заблуждаться) направил кальгэ тонкой маслянистой струйкой литься в бумажный конус, проходя через него, фильтруясь. Указывающая видела много раз, как карифцы заваривают этот сперва очень непривычный напиток, но еще никто не делал этого столь красиво.
Пока кальгэ перетекал из кувшина в кувшин, рука мужчины даже не дрогнула, и струя была тонкой и равномерной, постепенно пропитывая бумагу, оставляя осадок темно-коричневого цвета.
Наконец Шерон получила в руки маленькую чашку, словно бы наполненную черным, раскаленным зеркалом, чья поверхность отражала ее лицо.
Указывающая отхлебнула, чувствуя, как крепкий напиток отдает сильную горечь, что внезапно сменяется сладостью меда, ароматом горных трав и пряностью жареных лесных орехов.
Поставила чашку, потянулась к стакану с водой, в котором плавало несколько крупных кусков льда. Сделала скупой глоток, заставляя мед, травы и орехи смешаться, родив вкус соли и далекой земли, скрытой под сенью влажного тропического леса.
— Я Бати, — наконец произнес мужчина женским голосом. — Человек у дверей — Ярел. Он иногда помогает мне.
— Очень приятное знакомство, — дружелюбно склонила голову Шерон, чем, кажется, смогла позабавить собеседника.
— Ни вопросов, почему вы здесь, кто я такой, что с вами будет? Однако вы можете удивлять. Ярел говорит, что палач вас нисколько не смутил. Я редко встречаю таких, как вы. Даже среди мужчин.
Шерон сделала еще один глоток:
— Очень вкусно. Пожалуй, это лучший кальгэ из всех, что мне довелось пробовать в вашем герцогстве.
От собеседника не укрылось, что она проигнорировала предложенную им тему разговора.
— Вы редкая чужестранка, что может его пить. В других герцогствах его не особо ценят. Спасибо за вашу оценку, вы умеете польстить.
— Напротив, господин Бати. Я умею говорить правду. Когда хочу этого и меня к ней не принуждают.
— Да… — Он тоже отпил, глядя на девушку поверх чашки. — С правдой у нас пока не очень. Мы обыскали ваш дом.
— Что-нибудь нашли? — Указывающая была сама любезность.
— Вашу сумку со странными вещами. Служанка пыталась спрятать ее, и Ярел хотел выпороть маленькую шкодницу за это.
— Выпорол? — Любезности в голосе девушки стало чуть меньше. Намного меньше. В нем прозвучало нечто такое, что заставило Бати прищуриться, а Ярел, внезапно оказавшийся внутри, сделал шаг вперед, на дюйм вытащив меч из ножен, но тут же застыл и вернулся на свое место, заметив мимолетное раздражение на лице мужчины в сером.
— Мне пришлось запретить это. Нельзя наказывать чужую верность, особенно если перед тобой верность ребенка. Еще мы допросили всех ваших домочадцев, включая сестру.
— Очень надеюсь, что с ними также все в порядке. — Шерон вновь постаралась стать дружелюбной.
Бати улыбнулся углом рта:
— Вашу сестру ослепили. Достаточно жестоко. Кто это сделал?
— Злые люди.
— К сожалению, их много в нашем мире. Ах да! Ваша сумка, милая Шерон, содержала в себе множество непонятных вещей. Я никогда не видел большинство из них, но читал о подобных предметах. Вы указывающая?
— Да. — Шерон не видела смысла врать.
— Можете это чем-то доказать? Алый браслет? Алый плащ?
— Увы. Как только я оказалась на материке, то спрятала их. Как говорят, здесь не все могут быть добры к таким, как я.
— Мудрое решение. Но, получается, я должен верить вашему слову. Ведь существует шанс, что сумку вы просто украли, или купили в лавке старьевщика, или… — Бати скучающе махнул рукой. — Еще тысяча разных возможностей.
— Дайте мне заблудившегося, и у вас появятся веские доказательства, кто я такая.
— Еще кальгэ? — Бати потянулся к кувшину, увидев, что чашка Шерон опустела.
— Будьте любезны.
— Что же… — Наливая напиток, он смотрел на нее. — Возможно, я приведу к вам заблудившегося. Чтобы убедиться в правдивости ваших слов.
Шерон удивленно откинулась назад:
— Заблудившийся? В Карифе? На другой части материка? Вы серьезно?
— Это Эльват, милая Шерон. Вы чужестранка, поэтому не знаете одну интересную особенность нашей столицы — здесь можно найти многие редкие вещи. Что вы на это скажете?
— Лишь что надеюсь, заблудившегося вы не найдете. Не потому, что я лгу. А потому, что такие существа опасны для всех и их очень тяжело убить обычным людям. Обычными способами.
— Я запомню ваше предостережение. Ну, допустим, вы указывающая. Что же забыла такая, как вы, столь далеко от герцогства синих огней? Разве не ваш долг, не ваша обязанность защищать Летос от порождений Катаклизма? Здесь, в нашей благословенной стране, люди, умирающие ночью, не возвращаются к живым в виде чудовищ.
«Зато у вас есть свои чудовища», — подумала Шерон, вспоминая сулла, а вслух сказала:
— Я просто путешествую, господин. Всегда мечтала увидеть большой мир.
— Может, и так. Но ваше путешествие на много месяцев задерживается в Эльвате. Меня это беспокоит.
— Почему?
Бати сложил пальцы «домиком», немного подумал и достал из рукава стальную брошь в виде грифа. Она была в сумке Тэо, которую Мильвио забрал с собой после того, как друзья решились уйти из Шой-ри-Тэйрана, не дождавшись возвращения акробата. И ею Шерон закалывала волосы, когда пришли стражники.
— Знаете, что это?
— Заколка.
Девушка заметила кривую нехорошую усмешку на лице Ярела.
— У герцога Эш-Тали, Стилета Пустыни, деда нашего правителя, было четыре жены. Одна из них, Ясмин, Любимейшая из Четырех, которую многие запомнили, как Ту-что-даровала-воду, Восстановившая Женский Угол, вместе с мужем штурмовала Эль-Ас, защищала оазис Нура, спасла кочевой народ тагоров от мести дагеварцев. Ее чтят и любят в нашей стране. И, когда она умирала от яда, что прислали ей вместе с письмом, все герцогство плакало и облачилось в шафрановые одежды. Эта брошь — ее символ. Каждая из дочерей Ясмин получила такую в день замужества. И каждая из них передала подобные своим дочерям, когда те нашли себе мужей. Эта принадлежит Захире да Монтаг, старшей сестре его светлости, герцогине Горного королевства.
— Не имела удовольствия быть с ней знакомой.
— И вместе с тем я нахожу вот это. Что мне прикажете думать?
— Она из вещей моего друга, пропавшего в Туманном лесу. Это все, что я знаю. Как он ее получил — не ведаю. Вы можете написать герцогине и узнать, почему она отдала ее ему.
— В знак благосклонности, полагаю. — Бати убрал брошь обратно в рукав, не собираясь возвращать. — Вы могли бы солгать, что дружны с герцогиней.
— Могла бы, — признала Шерон. — Но это глупая ложь, которую легко проверить.
— Ах, не все в наше время понимают это. Ярел считает, что вы хотели воспользоваться украшением, чтобы проникнуть во дворец. Подобраться к владетелю.
Указывающая устало вздохнула:
— Это не так.
— Возможно, вы опасны, милая Шерон.
— Опасна? — Она подалась вперед. — Тогда вы очень смелы, господин Бати. Пришли ко мне лишь с одним телохранителем. Ведь я во дворце? Во дворце герцога. Того, кого вы защищаете. Не думали, что все случившееся — лишь цепь подстроенных мною событий, чтобы оказаться здесь? Что вы сами меня провели через ворота, и до его милости мне осталось пройти совсем немного? Что мне мешает закопать вас в песок, раз я столь опасна, и отправиться блуждать по коридорам, убивая всех направо и налево, пока не найду правителя?
Бати снова улыбнулся, ничуть не встревоженный ее словами:
— Ничто. Я просто сижу в приятной компании, пью кальгэ и пока не вижу в вас никакого зла. Поверьте, я чувствую его в людях сразу. Не думаю, что вы способны на кого-то напасть, иначе бы уже сделали это. И герцог вам явно ни к чему. Но мое мнение ничего не значит. Указывающих в Карифе не видели больше четырехсот лет. Люди, подобные вам, обладают магией, а значит — опасны. А все опасные вещи в Эльвате стараются держать под контролем. Или уничтожать. Ради безопасности страны и его светлости. Вы меня понимаете?
— Я словно в глупом сне, господин Бати. В мой дом пришли солдаты, меня посадили в тюрьму, угрожали пытками, теперь это… Все ваши предположения пока лишь предположения. Сами же сказали, я не зло.
— В вашем доме погиб сулла. Возможно, не один. Он мертв, милая Шерон. А вы живы, что крайне необычно и вызывает обоснованное беспокойство. По всем книгам, указывающие не могут справиться с такими созданиями, а вот те, кого называли некромантами — вполне.
Девушка думала о том, как Бати узнал про сулла, а тот, аккуратно поставив чашку на маленький низкий столик, встал.
— Идемте, милая Шерон. Я кое-что вам покажу.
Она последовала за мужчиной в женской одежде, спиной чувствуя, как Ярел сверлит ее взглядом, отставая лишь на шаг.
За абрикосовыми деревьями обнаружилась маленькая металлическая калитка, ведущая в следующий сад с огромным аквариумом, занимавшим большую часть открытого двора. Внутри Шерон не увидела ни одной рыбы из-за мутноватой воды.
Павильон из ярко-желтого камня встретил ее неожиданной прохладой, солнечным светом, текшим через узорчатую стеклянную крышу, под которой на цепях висела странная длинная балка, протянувшаяся через весь немаленький зал. Множество вещей под прозрачными колпаками привлекли ее внимание.
— Сапоги? — удивилась Шерон, подойдя к первому предмету и разглядывая сильно истрепанную обувь с развалившейся подошвой и торчащими из нее гвоздями.
— Герцоги Карифа собирают интересную коллекцию редких вещей из прошлых эпох. Эти сапоги принадлежали Войсу. Почему вы улыбаетесь?
Она действительно улыбалась, представив, как смеялся бы Мильвио, узнай он о том, какой ценностью считают его старую обувь, и подумала, что, наверное, выглядит глупо.
— Простите. Сложно поверить в подобное. Прошла тысяча лет… А здесь?
Локон длинных золотистых волос, украшенный золотой кружевной сеточкой, покоился по соседству с сапогами.
— Волосы Лавьенды, волшебница подарила их основателю прежней династии нашего государства в знак своего расположения и защиты.
Указывающая пошла вдоль стены, рассматривая экспонаты. Кольца, оружие, кристальные шарики, тарелки, кувшины из бронзы, загадочные жезлы, истлевшие книги, одежду. Большой открытый саркофаг из красного в прожилках гранита, отполированного до зеркального блеска, в котором покоилась мумия в золотой, украшенной изумрудами витой короне. Знамена Дагевара, истрепанные и обгоревшие по краям. Тяжелая броня, покрытая черными шипами, делавшая воина, облаченного в нее, похожим на чудовищное насекомое. Амулет из голубого кристалла, в котором, казалось, плещется целое горное озеро, отражавшее от своей поверхности солнечные блики. Шерон даже приблизила к нему глаза, стараясь понять, не показалось ли.
Нет. Не показалось. И вправду озеро.
— Что это? — спросила она.
— Никто не знает. Эту вещь создали еще до Вэйрэна, на заре времен.
Шерон с тревогой подумала, не обратили ли они внимание на статуэтку Арилы? Не забрали ли ее?
— А этот меч? — Огромный двуручник на синем бархате казался изъеденным, точно клинок был из сахара и его на несколько мгновений опустили в горячую воду. И все равно он оставался опасным оружием. Девушка чувствовала от него угрозу, точно перед ней был не кусок старого металла, а опасный бешеный зверь. — Что с ним не так?
— Не так? — не понял Бати.
— Плохая вещь. От нее так и веет неприятностями.
— Он принадлежал искари.
— Ткущему мрак? Таувину, что стал злом?
— Так считается.
— Я бы не стала держать его в доме.
Бати задумался, затем кивнул:
— Я передам ваши слова герцогу, милая Шерон.
Браслет, лежавший среди еще десятка украшений, сваленных под витриной в небрежном беспорядке, привлек ее взгляд. Серебро было черным, чернее ночи. Птичья лапа удерживала когтями маленький черный камешек, тусклый и невзрачный. Глядя на него, Шерон почувствовала сильный приступ необъяснимого голода и, уже понимая, что это, отвернулась, сохраняя над собой контроль, не обращая внимания на сосущую боль, появившуюся в желудке.
Браслет некроманта.
— Такой большой, — произнесла указывающая, стараясь отвлечься, приблизила сжатый кулак к стеклу, под которым находился желудь.
— Последний желудь Подпирающего Небо.
Вот теперь она была поражена и даже забыла о зловещем артефакте рядом:
— Дхалле та-ута энмэ на мидратэ погиб в пожаре первой войны шауттов в позапрошлую эпоху. От него не осталось ничего, кроме памяти, песен бардов и сожаления эйвов.
— И вместе с тем перед вами последнее дитя Первого Дуба. А если не верите, то можете посмотреть на ветвь.
То, что Шерон приняла за странную изогнутую обгорелую балку под потолком, при более пристальном изучении оказалось частью дерева.
Огромного. Колоссального дерева.
— Шестеро! Но… откуда?!
— Вещи, о которых говорят, что они исчезли из мира, не всегда исчезают, милая Шерон. Шаутты тому примером.
— Если эйвы узнают…
— А вот эйвов давно уже нет, — равнодушно отозвался Бати. — Там дальше хранится череп одного из них, если вас интересует это племя. Но я позвал вас сюда отнюдь не ради исчезнувшего народа.
За мраморной статуей с отбитой головой, на полу был выложен круг из темно-бордовых камней. В нем — деления из золотых пластин, а центр венчал высокий шпиль, выточенный из рога нарвала, покрашенного в алый точно так же, как красят браслеты указывающих. Множество знаков, рисунков, сеток, точек и черточек в кругу складывались в карту Эльвата.
— Этот предмет создали волшебники во времена Единого королевства, — сказал Бати, садясь прямо на пол и вынуждая Шерон сделать то же самое. — Ирифи приходил и до Катаклизма, хотя сейчас люди предпочитают думать иначе. Этот ветер существовал со времен падения Вэйрэна, тогда его называли Проклятием Темного Наездника. Перед вами Атлас, милая Шерон. Он молчал многие годы, но недавно поставил на ноги весь дворец, затянув песнь. Как раз когда пыльная буря пришла в город. Знаете, что он показывает?
— Когда приходят сулла? — Это было довольно легко.
— Верно. Атлас пел и указывал сюда. — Бати протянул руку, ткнув пальцем в совершенно невзрачную точку на самой окраине карты. — Мы наблюдали его на улице, там, где потом нашли тела погибших. Затем он вошел в ваш дом, а далее… сулла исчез. Надеюсь, вы не станете оспаривать слова артефакта, созданного руками великого волшебника.
— Зачем я вам, господин Бати? Назовите истинную причину.
— Вы сила, которая пока мне неведома. И я, в отличие от Ярела, не убираю с доски непонятные фигуры только из-за своего незнания и страха. В перспективе ваши таланты могут быть полезны его светлости. Вы уже сейчас можете оказать ему услугу.
— Какую же?
— Череп сулла. Эти создания той стороны, на наше счастье, крайне редки. Их практически нереально убить, но если такое случается, то от них остается череп. К сожалению, у его светлости в коллекции нет подобного экземпляра, и он бы хотел его заполучить.
Она помедлила, прежде чем ответить:
— Мне нужна моя сумка.
Бати потер подбородок:
— Простите, милая Шерон, но я не могу дать указывающей в руки вещи, смысла которых не понимаю. Придумайте что-нибудь другое для обмена.
— Вряд ли хоть что-то другое для меня сравнится с ценностью черепа.
Губы Бати сложились в тонкую линию. Он был недоволен отказом, но указывающую это обстоятельство ничуть не тронуло. Она знала — стоит уступить, согласиться на неприемлемые условия один раз и больше у нее не получится ничего требовать.
— Герцог будет разочарован.
«Что же, — подумала про себя Шерон. — Посмотрим, насколько ему нужна эта дрянь».
— Возможно, вы хотели бы видеть рядом с собой вашу сестру? Или служанку? — неожиданно предложил ей собеседник.
Но девушка осталась невозмутима к этой завуалированной угрозе.
— С ними мне не будет одиноко, но их компания не стоит того, что вы просите. Даже если вы пригласите их сюда, я не отдам вам желаемое.
— Ну, хорошо. — Бати вновь стал дружелюбным и, улыбнувшись, словно и не было никаких угроз, поднялся с пола. — Нам пора возвращаться обратно.
А вот Шерон осталась сидеть на месте:
— Мы говорили о том, зачем я нужна герцогу. Не уверена, что череп настолько важен, чтобы меня окружили всем этим… гостеприимством.
И вновь на лице этого человека появилось мимолетное неудовольствие настойчивостью собеседницы.
— В последнее время в мире слишком много шауттов. Вы ведь знаете, что произошло в Горном герцогстве?
— Да. Конечно. Но я не Рукавичка и не асторэ. Я не сражаюсь с лунными людьми, не знаю о них и не понимаю их мотивов.
— То, что вы не асторэ — давно ясно. Первым делом мы зажгли рядом с вами огонь, чтобы в этом убедиться. Но если вы указывающая, то ваши таланты куда ярче, чем у любого в Эльвате. Сын герцога да Монтага является племянником нашего владетеля. Ходят неподтвержденные слухи, что Эрего тоже асторэ.
Шерон задумалась, глядя на Бати исподлобья, стараясь разобрать в сказанном все скрытые смыслы.
— Мальчик далеко. За пустыней, морем, горами и странами. Вы правда думаете, что ему есть дело до Карифа? Вы опасаетесь подростка, который, возможно, не выживет в той войне, что сейчас идет на западе.
— Милая Шерон. Вы простолюдинка и не понимаете, что означает кровь и право наследования. Эрего да Монтаг тоже потомок Стилета Пустыни и в теории может иметь право на страну грифов.
— Ваш герцог жив. И у него много сыновей и братьев. И у тех тоже есть дети. Сестра герцога, герцогиня да Монтаг, по праву крови стоит далеко не первой в очереди на регалии правителя. И даже не десятой. Как и ее сын.
— Это так, — неожиданно сказал Ярел и присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза. — Но события, что произошли в горном замке Шаруда, доказывают, что порой претенденты на престол отправляются на ту сторону за неполный час. Герцог Кивел да Монтаг потерял двоих сыновей, когда пришли шаутты. А если они придут сюда? Сможем ли мы их прогнать?
Шерон распахнула глаза, внезапно озаренная догадкой, и… ничего не сказала. Разумеется, это не удалось скрыть от собеседников.
— Я говорил тебе, что она довольно умна, — сказал Бати. — Ну же, милая Шерон. Отчего же вы не захотели произносить вслух то, что подумали?
— Вы действительно считаете, что шаутты могут убить здесь всех, чтобы освободить дорогу к престолу Карифа Эрего да Монтагу?
— Чтобы получить власть, порой все средства хороши. История нашего мира знает множество таких примеров. Моя задача заключается в защите Карифа от лишних потрясений, и я должен рассматривать любые возможности. Даже невероятные. Мы не знаем, кто такие асторэ и что они могут. Возможно, подчинять шауттов и управлять ими. А если племянник нашего владетеля все же обычный человек, то есть еще и эта Рукавичка. Ее цели непонятны. Герцог склонен рассматривать худшие варианты, и я согласен с ним. Лучше быть готовым к беде, чем встречать ее внезапный приход с пустыми руками, без оружия.
— Я не то оружие, что нужно его светлости. Не против шауттов и асторэ.
— Милая Шерон. За свою жизнь я уже успел понять, что люди порой сами не знают, что из себя представляют. И иногда их возможности гораздо более… впечатляющи, чем мы думаем. Сейчас я готов принять помощь от любого, кто поможет защитить дворец. Не важно, кто это: указывающая, мэлг, таувин или кто-то из Шестерых. Давайте пока вы погостите здесь, а мы подумаем, как начать доверять друг другу. Возможно, через пару месяцев за бокалом холодного вина мы вместе станем смеяться над тем недоразумением, что между нами произошло.
— Возможно. — Шерон легко приняла игру. — Но пока я пленница в золотой клетке и остаюсь таковой.
— Согласитесь, золотая клетка куда лучше сырой душной темной камеры.
— Соглашусь. — Ее серые глаза остались безучастны.
— Нам и вправду пора. Позвольте, я вас провожу обратно.
Они в молчании миновали павильон, вышли в сад, и Шерон ощутила странный нюанс запаха. Не веря, остановилась, крутя головой, под хмурым взглядом Ярела втянула носом воздух.
Этот запах был ей знаком. Она встречала его на Талорисе, а затем в ту ночь, когда «Радостный мир» оказался возле Мокрого Камня, где когда-то погибла Нэко, одна из великих волшебниц.
Так пахнут мэлги.
— У вас здесь мэлг?
Ярел загородил ей дорогу, но Шерон начала злиться из-за их глупости и смотрела только на Бати:
— Я права?!
— Да, милая Шерон. Но вам не стоит так волноваться.
— Если он вырвется, то убьет вас! Вы опасаетесь меня, но держите рядом с герцогом существо, которое неуправляемо!
— Он здесь уже много лет. И, как видите, не выбрался из клетки.
— А здесь? — Ярел стоял у нее на пути, и она обошла его прямо по клумбе с цветами. — Кто у вас здесь?
Бассейн с мутной водой пах морем. Горьким, соленым и таким далеким. За месяцы путешествия указывающая почти забыла этот запах.
— Не надо подходить к воде! — предупредил ее воин, и она остановилась в пяти шагах, подавшись вперед, надеясь разглядеть хоть что-то.
Вялая тень неспешно поднялась из глубины, замерла возле поверхности, и Шерон почувствовала, что Ярел рядом вот-вот положит руку ей на плечо, чтобы отодвинуть назад.
Как можно дальше.
Из воды появились очень длинные пальцы с зеленоватой кожей, украшенные широкими перепонками. Бесцветные волосы липли к мокрым впалым щекам, лиловые губы были искажены, обнажая острые треугольные редкие зубы, а рыбьи глаза казались мертвыми и безучастными.
Уина уставилась на Шерон, и девушка поняла, что та очень стара. Указывающая никогда не видела таких древних, с морщинистой кожей столь прозрачной, что сквозь нее проступали черные нитки сосудов.
— Вдова, — прошелестела уина. — Я вижу это в твоем сердце. Какое оно, вдова? Какое?
— О чем ты?
— Море. — Уина положила голову на каменный бортик своего бассейна, коснувшись его щекой. — Я так давно его не видела. Оно вытекло из моих жил, покинуло мою память. Всё. До последней капли. Я забыла его шепот, его песни и его тишину.
— Оно такое же, как прежде, — холодно ответила ей Шерон. — Злое, жестокое и почти всегда неспокойное.
— Поет во время шторма, — прошептала уина, и в ее мертвых глазах была печаль. — Бьет о скалы так, что те дрожат. Шипит горькой пеной. Рокочет, уходя через гальку. Мои сестры играют в водоворотах. Пляшут с бледными медузами, дудят в раковины, играют с треской, люром и сайдом.
На мгновение она прервалась, глянула на Шерон с усмешкой, сказала:
— Находят себе мужей. Пьют их горячую кровь. Хранят их черепа и растят в них прекрасные жемчужины. Ведь так, вдова?
— Так.
— Твоя боль слабая. Ею нельзя насытиться, обрести радость, — вздохнула уина, на мгновение погружаясь в воду с головой. — Ты нашла себе замену, вдова. А еще от тебя пахнет. Пахнет. Пахнет. Пахнет. Пахнет им. Я чую его кровь, чую запах древнего леса и его силы. Где он? С тобой?
Шерон поняла, что уина спрашивает о Тэо, асторэ, потомке тех, кто когда-то создал морской народ.
— Нет. Он ушел и не вернулся.
— Жаль. Он бы мог меня спасти от того яда, что убивает. Но ты ведь как я. Чувствуешь силу, что спит в этом месте? Плачешь ночами, когда твои кости трясет от этой боли? Ты тоже пленница, вдова?
Шерон посмотрела на Бати, внимательно слушавшего разговор.
— Да. Я пленница.
Уина, потеряв интерес к разговору, скрылась в глубине.
— Познавательно, — произнес Бати. — Вы первая, с кем она заговорила за последние тридцать лет.
— Вы устроили здесь зверинец! — Девушка не скрывала возмущения. — Мэлг! Уина! Кто еще у вас есть?!
— Считаете, это слишком жестоко, милая Шерон? Более жестоко, чем держать взаперти людей? — Бати откровенно смеялся. — Этот «зверинец», как вы изволили назвать часть коллекции его светлости, собирали в течение нескольких поколений. Им начал заниматься еще отец Стилета Пустыни, прадед нынешнего владетеля. И не мне что-то здесь менять.
— Заблудившийся. Вы говорили, что, возможно, приведете его ко мне. Заблудившийся тоже в этой «коллекции»?!
— Вам стоит успокоиться, моя дорогая.
— Здесь не Летос, господин. У меня тут нет никакой власти, но вот заблудившемуся все равно, насколько далеко он находится от островов. Если он вырвется… Не считайте это создание глупым животным! Оно когда-то было человеком и чем дольше живет на свете, тем более опасным становится! Он умнеет. Меняется. И, если вырвется, не станет нападать. Спрячется. Переродится. И обратно уже вернется существо, которого бояться будут даже сулла.
— Нам пора, милая Шерон. — Бати не тронули ее слова, и девушка разочарованно пожала плечами. Некоторым нельзя объяснить, что волк может вырваться из клетки, что он опасен. Они все равно не поверят, пока тот не сомкнет челюсти у них на горле.
— Вдова! — позвала уина, и указывающая обернулась. — Я очень устала. Убей меня, вдова. В память о том, что мы с тобой видели одно море.
Она казалась самым древним и самым несчастным существом на земле. Бледной морской пеной, выброшенной на берег и тающей под солнечными лучами. Шерон испытывала к ней жалость, потому что любое страдающее существо этого заслуживает. Но она не собиралась убивать уину.
Поэтому позволила увести себя в свой сад. Прежде чем уйти, Бати сказал:
— Отдыхайте. У нас еще появится возможность побеседовать.
Они ушли, и Шерон несколько минут сидела не шевелясь, и ее мысли витали где-то далеко-далеко. Затем она молча поднялась, прошла в сад, искупалась и, лишь когда солнце стало клониться к закату, вернулась обратно, в комнаты.
Глядя на себя в зеркало, уставшую, с сильно отросшими волосами и потускневшими глазами, указывающая прислонилась лбом к прохладной поверхности и прошептала:
— Как же я по вам троим скучаю!

Глава восьмая
Гриф

О мой сын. Будь жесток, ибо жестокость — это благо для твоих подданных, милость, позволяющая им жить спокойно и не пытаться учинить беду для твоей семьи. 
Будь жесток с врагами, ибо, если выберешь для них мягкость, придет беда твоей стране и твоей семье. 
Будь жесток с друзьями, ибо у правителя не может быть друзей. У него есть только страна и наследник. 
Но помни, что жестокость должна быть обоснованной и небеспричинной. Используй ее с умом, без колебаний, но в иное время — покажи своим поданным, что они могут достичь гораздо большего, будучи верны тебе. 
Из наставлений герцога Маро Эш-Тали, записанных для сына, которого позже назовут Стилетом Пустыни и Палачом Эль-Аса  

— Как же мы поступим?
Скульпторы прошлого создали интересный акустический эффект. Голос прозвучал в полной тишине, пролетел под куполом огромного зала Вечерних грез, слышимый во всех его уголках, словно говоривший обладал властью одновременно находиться в каждой его точке.
Азим Эш-Тали, Великолепный, Гриф барханов, Отец нации, Всадник тысячи кобыл, Ветер что приносит прохладу, Благословенный Солнцем, Луной и Звездами, любимец Шестерых, милостью Солнца, Луны и Звезд герцог Карифа смотрел на своих подданных с отеческой любовью хищной голодной птицы, заметившей в траве жирного глупого кролика.
Изысканный трон из дорогих пород дерева, сердолика и хризопраза находился на возвышении в дальней части зала, и вниз вели двенадцать ступеней, на каждой из которых стояли по двое лучших из лучших, Детей пламени, гвардейцев третьей роты в широких алых шальварах, бирюзовых безрукавках и тюрбанах, свободный кусок ткани которых закрывал нижнюю часть их лиц. Вооруженные тяжелыми глефами на длинном древке, они незыблемой силой охраняли покой и здоровье владетеля.
Зал Вечерних грез каскадами уходил от ступеней вниз, образуя три площадки: маленькую, среднюю и большую.
Именно там, в коленопреклоненных позах расположились дорогие и любимые подданные. Советники, министры, высшие чиновники государства. Уважаемые люди из лучших семей.
Первые к трону, двадцать пять отмеченных Милостью, награжденных Павлиньими перьями, украшавшими изумрудные тюрбаны, в зеленых халатах Ближайших, названные самыми любимыми и верными.
Вторые, пятьдесят в золотых халатах Достойных, с поясами из шкур леопардов и кольцами, выданными его милостью, облеченные властью над провинциями, хранители оазисов и колодцев.
Третьи, в алых халатах Уважаемых, те, кому оказали честь войти в зал и слушать речи его милости, мечтавшие подняться на следующую площадку, а может быть, и приблизиться к трону настолько, чтобы их голос стал достаточно значим, дабы владетель его заметил.
Они все хотели, чтобы он заметил. Оценил. Продвинул. Даровал.
Азим Эш-Тали был высок и худ. Очень высок и очень худ. Говорили, что он сильно похож на своего знаменитого деда, Стилета Пустыни — такой же хищный птичий профиль, холодный взгляд темных глаз и бескровные губы. И такой же решительный, стремительно действующий и жесткий.
Нет. Жестокий.
Внук величайшего герцога Карифа стал правителем, избавившись от шести старших братьев. Во всяком случае, так шептали недоброжелатели.
— Как же?
Молчание было ему ответом. Каждый из тех, кто находился в зале, давно знал, что, когда звучат такие слова, герцог принял решение. И ему не требуется совет.
— Воровство само по себе не слишком достойно уважаемого человека. А воровство у меня… — Герцог на мгновение сжал кулак, и двое гвардейцев сошли с первой ступени к хнычущему человеку, распростертому на полу. — Больше, чем преступление передо мной. Это преступление перед государством. Убытки возместить за счет семьи.
Они сняли с него зеленый халат, сняли тюрбан с павлиньими перьями, взяли под руки и поволокли к балкону.
Азим Эш-Тали заметив, что некоторые из присутствующих отводят взгляд, рявкнул так, что несколько человек вздрогнули:
— Смотреть!
Все послушно стали смотреть.
Многие из них воровали. Он знал об этом. И позволял это. Когда был в хорошем настроении, и когда они оставались полезны и контролировали свои аппетиты. Но некоторые были как песчаная буря — все время мало.
Теперь они наблюдали, как четвертого из Ближайших ждет падение. И сейчас, под их взглядами, его семья навсегда лишается влияния, состояния, прав, любой надежды на будущее.
Его задушили на балконе, Бати перетянул сановнику шею толстым бирюзовым шнурком, и только после этого тело сбросили вниз, хотя правосудие предписывало делать это с живым, а не мертвым.
— Помните, что я милостив, — после долгих тягостных минут молчания произнес герцог. — А также помните, что ваши заслуги не будут ничего стоить, если вы пойдете против меня. Я подумаю, кто из вас достоин занять место среди Ближайших.
И они поклонились, втайне надеясь сменить золотой или алый халат на изумрудный.
Он посмотрел на секретаря, что сидел за низеньким столиком, в стороне от трона.
— Сдача дагеварцам пограничного поста, ваша милость. — Тот с поклоном поднялся по лестнице, вручив герцогу свиток.
— Почему я должен уделять этому внимание? — спросил владетель, мельком взглянув на бумагу, хотя прекрасно знал «почему». Слова, как всегда, предназначались советникам.
Один из Достойных, рыжебородый, с сильно подведенными глазами, поднял вверх обе руки, сжимавшие жезл, украшенный бирюзой. Азим разве что не улыбнулся, зная, кто выступит и что он скажет, но милостиво позволил:
— Говори, почтенный Эш-Кар.
— Ваша светлость! Командир отступившего отряда из семьи Эль-Шельх! Он совершил предательство, поднял на посмешище и армию, и вас! Нанес удар нашей стране и отдал подлым дагеварцам нашу крепость.
Эш-Кары вечные противники Эль-Шельхов. Конечно же первые хотели воспользоваться шансом и опрокинуть конкурентов. Бати рассказал ему о том, что произошло на перевале и что «крепость» это не более чем обмазанная глиной хижина на козьей тропе, где из сокровищ лишь пара ручьев, да скалы.
— Заги, — сказал он, и человек в алом халате, находящийся на самой дальней площадке, поднял голову. — Как представитель Эль-Шельх, готов ли ты что-то сказать о своем родственнике?
— Да, ваша светлость. Моя семья готова поддержать обвиняемого!
— Заговор! — тут же вскричал Эш-Кар, и несколько сановников, давно являющихся его сторонниками, стали восклицать о предательстве и змеях под камнями, но мгновенно замолкли, стоило лишь герцогу недовольно нахмуриться.
Что-что, а его настроение они все угадывали великолепно.
— Поддержать труса, сбежавшего из боя. Это интересно. Не каждый день я такое слышу. Обычно многие из вас отказываются от родственника, если тот виновен и его голова уже покоится на плахе.
— Он не виновен, ваша светлость, — произнес Заги Эль-Шельх.
— Ну, так обосновывай. Мы все с интересом ждем, что ты скажешь.
— Мой племянник еще молод, но он не трус. Когда дагеварцы подло напали на пограничный пункт, его люди сражались как львы. Многие погибли, много было раненых, и мой родственник приказал вывести тех, кто нуждался в лекаре, а сам с небольшим отрядом отступил в горы, где и сражался. Храбро сражался. Когда закончилась вода, еда и стрелы, ему пришлось решать — погибнуть впустую или отступить, набрать новых воинов и отбить пограничный пост у Дагевара. Он выбрал правильно, но в городе его арестовали люди, дружащие с почтенным Эш-Каром. Они не разобрались в происходящем.
— Ну, разумеется, — промурлыкал герцог, как и все в зале понимая, что уж они-то точно во всем разобрались, но не упустили возможности угодить одному из Достойных. А тот разыграл свою карту. И в принципе выиграл бы, если бы Бати, которому шпионы докладывали обо всех интересных вещах, не обратил на это внимание герцога.
Эль-Шельхов пока рано сбрасывать. Они контролируют шесть западных оазисов, обеспечивая свободное передвижение торговых караванов, и убирать их из-за глиняной хижины… слишком недальновидно.
— Я знаю, как справедлив ваша милость. И если бы вы только дали шанс моему родственнику, приказали освободить его из-под стражи, он бы с радостью отправился с отрядом в горы и выбил захватчиков!
Вновь поднялся бирюзовый жезл, и, дождавшись разрешения, Эш-Кар заговорил:
— Простите, ваша светлость, но нельзя доверять трусу, уже раз сбежавшему. Следует послать достойного воина, и любой мужчина моей семьи почтет за честь, если вы позволите ему вернуть собственность страны.
— Иногда, мой дорогой друг, ошибки следует исправлять тому, кто их совершил. Сегодня я великодушен. Арестованного выпустить, выдать ему в подчинение достаточное количество сил.
— Благодарю, о владетель, — поклонился Эль-Шельх, видя, как секретарь записывает указ.
— Лучше бы ему вернуть наши владения, Заги. Или не возвращаться самому, — предупредил герцог. — Также я буду рад всем головам дагеварцев, что его люди смогут снять с их плеч. Воронья башня давно не украшалась, а дагеварскому послу требуется встряска.
— Вороны будут сыты. Обещаю, ваша светлость.
— Тогда на этом все. — Азим Эш-Тали звонко хлопнул в ладоши.
И люди, внимавшие ему, поклонившись, начали покидать зал, но тут же остановились и снова склонились в поклонах, стоило лишь герцогу негромко кашлянуть.
— Заги. Останься.
Заги Эль-Шельх не скрывал удивления, тогда как на лице представителя семьи Эш-Кар появилось выражение крайней задумчивости.
Пока чиновники выходили и гвардейцы закрывали за ними тяжелые двери, Заги стоял в низком поклоне, хотя ему это давалось непросто. Он был уже стар, а также необъятно толст, и герцог слышал, что его мучают сильные боли в суставах, поэтому он часто посещает целебные грязи в оазисе Таззарина, где у его семьи огромные владения и соляные шахты.
— Ближе, — попросил герцог.
Заги подошел к самому краю площадки Достойных. Дальше, на территорию Ближайших, заходить он не имел права.
— Ближе.
Мгновенное колебание. На лице толстяка отразилось нечто похожее на шок, но нога в туфле, обтянутой золотой тканью, ступила на запретную для нее территорию. Человек шел, внимательно смотря на лицо повелителя, и остановился возле самых ступеней к трону, когда увидел, как слегка сдвинулась бровь.
Заги дождался поворота ладони владетеля и сел на мягкие подушки.
— Ваша светлость оказывает мне честь личной беседой, но если вы беспокоитесь о моем племяннике, то я был честен с вами. Он хороший солдат и выполнит ваш приказ.
— Не сомневаюсь. И закончим о нем. Ты здесь по другой причине. — Азим Эш-Тали щелкнул пальцами, и секретарь положил перед онемевшим господином Заги изумрудный халат и два павлиньих пера для чалмы.
— Ваша светлость! Я недостоин!
Да. Недостоин. Были у герцога варианты и получше, но иногда надо обновлять кровь совета и показывать Уважаемым, что у них всегда есть шанс стать Ближайшими.
— Это уж позволь мне решать.
— Я клянусь, что приложу все усилия служить на благо Карифу и династии Эш-Тали. — Сановник буквально распростерся на полу.
— Люди говорят, что ты любишь книги. — Герцог покрутил на пальце фамильное кольцо из небесного железа, доставшееся ему еще от деда. — И у тебя хорошая библиотека.
— Ах, ваша светлость. Моя библиотека скромна по сравнению с той, что владеете вы. Я слышал, ваше собрание древних томов не уступает даже Каренской библиотеке.
— Уступает, мой дорогой льстец. Книги, которые были до Катаклизма, и их копии — редкая вещь.
Он быстро соображал.
— У меня есть несколько, ваша светлость. Просто скажите и я самолично доставлю нужное в течение часа.
— О нет, Заги. Ты не так меня понял. Мне не нужны твои книги в свою коллекцию. Мне нужны твои знания, потому что я слышал, твоя семья собирает фолианты, посвященные асторэ, великим волшебникам, Вэйрэну, таувинам и другим интересным… существам из прошлого. Я бы хотел узнать о некромантах.
Новый Ближайший поразмыслил и честно признался:
— Мои знания в этой области ничтожны, ваша светлость. В доме есть несколько книг, их читал мой отец, но я никогда не интересовался написанным. Если вы дадите мне немного времени…
— Три дня.
— Вас интересует что-то конкретное?
— Хочу узнать, есть ли способ контролировать некроманта. Его силу. — Герцог встал с трона, показывая, что разговор окончен.
Он не стал добавлять, что их беседу следует сохранить в тайне. Оба были достаточно умными людьми, чтобы понимать это.
Когда толстяк ушел, с балкона появился Бати.
— Многие будут злы, мой господин. — Он взял подушку с площадки Ближайших, поднялся по ступеням, и ни один гвардеец не посмел его остановить. Бросил подушку перед троном, сел, подобрав под себя ноги, прислонившись спиной к трону. — Знали бы вы, как некоторые рассчитывали на изумрудный халат.
— Всегда кто-то недоволен, — беспечно ответил герцог, щелкнув пальцами, отпуская секретаря. — Бросим им какую-нибудь другую кость. Эль-Шельх стар и сильно болеет. Он недолго просидит здесь. Зачем ты пришел?
— Письмо от вашей сестры, мой господин. Вы ответите или это сделать мне?
Герцог поджал губы, глядя куда-то вдаль.
— Она просит помощи, уже не раз. У нас общая кровь, но это мало что значит в нынешних условиях. Я не могу ослабить страну, отправляя армию за тысячу лиг, даже ради сестры. У нее новое герцогство, новая жизнь и есть муж. Теперь она да Монтаг. К тому же риск подобных действий слишком велик. Не желаю, чтобы кто-то говорил, что Эш-Тали поддерживают новую веру. Стоит это сделать, дагеварцы сразу же найдут причину для новой войны, и Ариния, мелкие лисы, их поддержит. А может, и Мут. Сестра далеко, а враги — они близко.
— И вместе с тем Вэйрэн защитил ребенка вашей сестры от шауттов.
— Не Вэйрэн. Женщина, что вроде бы говорит от его имени. Но кто она на самом деле? Захира схватилась за нее, как за последний шанс, и я вполне это понимаю. Последнего сына следует защитить любыми способами, но этим они дали Фихшейзу и Ириасте повод вспомнить прошлые обиды и начать вторжение. И большинство поддерживает эти герцогства — ведь они воюют с отступниками от веры Шестерых. Что докладывают шпионы?
— Новости с запада добираются долго, мой господин. Пока сражения идут с переменным успехом и не ясно, кто побеждает. Но, говорят, многие в Горном герцогстве приходят к новой вере. Кое-где даже уничтожают храмы Шестерых. И поклонение Вэйрэну уже отметили в Тараше, а его проповедники появились в Алагории и Даворе.
Герцог посмотрел на человека в сером платье:
— Кариф был последним из герцогств, кто пришел к Шестерым. Мы хранили верность асторэ до последнего. Тогда эта земля называлась иначе, она была плодородной и богатой, а тот народ, что жил здесь, ничуть не походил на нас, но это Кариф. Он страдал и истекал кровью, сражаясь за тех, кто помогал ему, и потом, когда Шестеро стали всем, а страна потеряла имя, исчезнувшее в веках… мы стали лишь частью Единого королевства. Я не желаю для моих подданных новой крови. Точно не ради асторэ, который привел человечество на бледные равнины Даула. Поэтому никакой военной помощи оказать сестре не смогу. Напиши письмо Захире.
Бати внес предложение:
— Неизвестно, к чему все это приведет в будущем, ваша милость. Возможно, удача окажется на стороне Кивела да Монтага.
— Вряд ли мне требуется его благосклонность.
— И все же кроме верблюда стоит владеть и туаре. Вдруг понадобится. Шаутта видели в одну из ночей возле стен Гальтат-Земмура.
— И тот, кто видел, остался жив? Также хотелось бы знать, что этот видевший забыл возле кратера проклятого города? Какие дороги его туда привели? Ты уже начал доверять слухам?
Бати улыбнулся краешками губ:
— Большинство слухов всего лишь ложь, мой господин. Но мне приходится проверять их все, чтобы не пропустить что-то важное. Иногда это оправдывает себя. Человек, рассказавший о Гальтат-Земмуре, заслуживает доверия.
— Три недели пути с караваном туаре, — промолвил герцог. — Даже четыре, если опять поднимется восточный ветер. Вряд ли эта Рукавичка успеет сюда, если шаутт нагрянет к нам в столицу через месяц. Напиши письмо, Бати. Мягкое, с сожалениями, предложи помощь деньгами. Мы можем дать им в долг, чтобы они смогли оплатить наемников, но открыто поддерживать не будем и в конфликты с Ириастой и Фихшейзом вступать не станем. Также скажи, что, если все пойдет плохо, я приму ее и племянника в своем доме.
— Но не герцога?
— Я видел Кивела лишь единожды, на их свадьбе. Мне он показался человеком, который вряд ли оставит свою страну. Скорее умрет. Не хочу оскорблять его мыслью, что он способен трусливо сбежать.
— Хорошо. Я сделаю это, мой господин, и отправим письмо с гонцом.
— Что-нибудь еще?
— Жио уже неделю ожидает вашей аудиенции.
Герцог скривился, как от зубной боли. Посол Ириасты был настырным малым и не собирался отказываться от поручения своего владетеля. Он часами просиживал в приемном зале, несмотря на то что правитель постоянно ссылался на занятость.
— Проклятый шауттами змей!
Бати прикрыл рот ладошкой, тихо, по-женски засмеялся:
— Жио скорее упрямый осел, мой господин. Терпения ему не занимать, но он, стоит отдать ему должное, старается соблюсти интересы своей страны любыми возможными способами, которые бы не прогневали Кариф. Вам придется рано или поздно поговорить с ним.
Азим Эш-Тали вяло пошевелил пальцами, произнеся скучным тоном:
— Знаю все, что он мне скажет. Ириаста озабочена новой верой, ее распространением на соседние территории, и именно поэтому они вторглись в Горное королевство. Никаких шауттов не существует. Асторэ угроза для всего мира. И у них вызывают опасения мои родственные связи с династией да Монтагов. Они хотели бы большей ясности в позиции Карифа и так далее и тому подобное.
Он задумался, сведя брови, затем негромко сказал:
— Я приму посла Жио. Не здесь. На летней веранде. Пусть слуги позаботятся о его комфорте.
Двое гвардейцев отправились за послом, чтобы проводить его в указанное место.
— Позволено ли мне узнать, что вы ему скажете, мой господин?
— Что я обеспокоен происходящим на западе. И там мои кровные родственники, что вызывает очень сильную тревогу. Что Кариф надеется остаться лишь наблюдателем, ситуация разрешится и не будет иметь далеко идущих последствий. Облеку все это в цветистые слова, разбавлю аналогиями, сравнениями и недосказанностью.
— Мудро, мой господин, — одобрил Бати.
Лицо герцога внезапно стало еще более хищным, чем обычно:
— А потом дам знать, что если Шестеро распорядятся так, что вместо Кивела да Монтага на Львиный трон придет его кузен и ему при поддержке его добрых союзников Ириасты и Фихшейза придет в голову избавиться от моего племянника или моей сестры, то я очень опечалюсь. Очень.
Бати осторожно кивнул:
— Ваши слова, возможно, будут иметь правильный эффект, мой господин. Хотя, не сочтите за дерзость, я удивлен, помня ваше отношение к сестре.
— Захира всегда была костью в моем горле, и я радовался, когда случай отправил ее столь далеко. Пусть плетет свои интриги с иноземцами. Но у нас одна кровь. А какой я владетель, если не в состоянии защитить женщину, с которой у нас общие великие предки? Или если не защитить, то отомстить. Что обо мне после этого скажут? Меня назовут слабым.
— Мой господин, как всегда, мыслит далеко вперед.
Герцог встал с трона, сделал несколько шагов, но затем остановился, вспомнив кое о чем.
— Как твоя гостья?
— Я пытаюсь найти с ней общий язык. Она вежлива, но слишком прямолинейна, мой господин. Все-таки северяне из-за этого порой кажутся нам очень грубыми людьми. Она много плавает и читает.
— А те, кто был с ней?
— Ее сестра, хотя внешне они не похожи, действительно слепа. Ей выкололи глаза, и не скажу, что это случилось очень давно. Мне думается, она безвредна, хотя мы установили наблюдение за домом. Двое других чужестранцев, мужчина, судя по всему треттинец, и женщина, тоже северянка, покинули город много месяцев назад и так и не вернулись. Всем стражникам на городских воротах дали описание. Подозреваю, что указывающая ждет именно их, поэтому она до сих пор в Эльвате.
— А сулла?
— Стечение обстоятельств, мой господин. Вряд ли она могла их призвать.
— Ты предполагаешь или знаешь?
— Предполагаю.
— И вместе с тем они пришли именно в ее дом.
— Да. Но я не вижу в ней зла.
Герцог подумал. Любого другого владетель бы поднял на смех, но Бати служил его матери, его отцу, теперь служит ему. Он проницателен, редко ошибается, но… все же ошибается. Это в людской природе — допускать ошибки и считать неопасными тех, кто опасен. Азим Эш-Тали не мог себе позволить доверять другим.
— Если Эль-Шельх не найдет ничего полезного в своей библиотеке через три дня — убей ее.
— Мой господин?
— Что тебе непонятно, Бати? — Его голос стал резок. — Я должен тебе объяснять?! Избавься от женщины, которую мы считаем указывающей и способной в одиночку победить сулла. Она уже больше месяца здесь, рядом со мной и с моей семьей. Я не знаю ее целей, и, если в ней сила, она может быть столь же опасна, как и полезна. Я не могу отпустить ее, так как есть шанс, что некромантом, возможным некромантом, воспользуется кто-то из моих врагов. Но и держать здесь — тоже долго не получится. Может быть, она уже давно могла бы уйти, но чего-то ждет. Ты принес в мой дом змею, Бати. Пока мы не знаем, есть ли у нее ядовитые зубы, и она смирно сидит в корзине под плотной крышкой. Но змея может выбраться и укусить. Ибо так устроено Шестерыми и это в природе змей — кусаться. Так что, когда ты примешь Эль-Шельха и он разведет руками, убей ее.
Бати встал, опустив голову, осторожно оправил юбку:
— Мой господин, я служу вам. Вы знаете, что ваше слово для меня превыше всего и я редко вам перечу. Но сейчас я не могу согласиться с вашим приказом и не сказать вам об этом. Она может быть полезной.
— Как?! — гневно бросил он. — Назови хоть одну причину, чтобы не перетянуть ее шею бирюзовым шнуром?! Хоть одну!
— Крыло Скарабеев, мой господин. Даже если она не некромант, если не сможет помочь против шауттов и асторэ, то с этим-то делом должна справиться.
— Если она действительно указывающая и не врет, — подумав, проворчал Азим Эш-Тали.
— Так давайте это проверим, мой господин. А потом уже можете убить ее.

Глава девятая
Д’эр вин’ем

Рог бирюзы для достойных готов петь… 
И откликнутся горы на зов. 
Легенда Единого королевства  

«Я ослеп?..»
Тьма была столь тяжелой и вязкой, что давила на глаза, и Дэйт таращился во мрак, стараясь понять, что с ним и где он находится.
Он в своем замке? Столь маленьком, бедном и незначительном, спрятанном среди утесов возле самой границы с Дарией? Или это его комнаты в Шаруде?
Дэйт мучительно вспоминал, пытаясь отделить сон от яви. Что последнее он запомнил? Мрак, блики факелов на каменных стенах, доспехах и оружии. Кровь, крики, пот, вспышка и… вот он здесь.
— Рад, что сиор вернулся, — раздался во мраке глухой шепот.
Дэйт нахмурился, думая о том, что его дыхание изменилось, и тот, кто рядом, должно быть, это услышал. Голос был знакомый, и воин стал перебирать в уме варианты, тасуя перед глазами лица, словно колоду карт. Наконец произнес:
— Сержант…
— Пожалуйста, говорите тише, сиор, — все также шепотом ответил помощник капитана Рилли. — Звуки в пещере разносятся далеко, а мы слишком близко к лагерю врага, чтобы так рисковать.
Дэйт приподнялся на локте, затем осторожно сел. Голова побаливала, но и только. Он потрогал ее и нащупал внушительную шишку, чувствуя пальцами корку из засохшей крови.
— Что случилось?
— Какой-то рыцарь дотянулся до вашего шлема, сиор. Если выберетесь из-под земли, не забудьте поблагодарить оружейника, что создавал ваш доспех. Этот парень знает свое дело.
— На мне нет доспеха.
— Увы, сиор. Мне пришлось снять его, слишком тяжело было нести.
— Сколько… — У Дэйта во рту было сухо, и он запнулся.
— Время тут чрезмерно тягуче. Полагаю, прошло не больше полусуток.
— К шаутту время, сержант. Сколько людей выжило?
Возникло краткое молчание.
— Думаю, большинство из нашего отряда прорвались, сиор. Шел серьезный бой, он сместился к мосту, воины мастера Харги пришли вовремя.
— Мост удерживают?
— Он обрушен, сиор.
Дэйт, даже понимая, в какую ситуацию они угодили, довольно улыбнулся.
— Хорошо. Как тебе удалось меня вытащить?
— Случайно. Они прижали меня, оттеснили в боковой проход, но в итоге мне повезло в схватке больше, чем им. Я видел, как вы упали, пошел проверить и тут услышал стон — так я понял, что вы живы. Пока все были заняты штурмом, оттащил вас подальше. А когда мост рухнул, принес сюда.
— Благодарю тебя… — Дэйт понял, что не знает, как зовут его спасителя.
— Как твое имя?
— Мильвио де Ровери, к вашим услугам.
— Имя, которое не пристало носить простому наемнику.
— Порой обстоятельства в жизни складываются довольно… забавно, сиор. Уверен, вы знаете многих, в ком течет благородная кровь и кто стал обычным солдатом.
Это верно. Дэйт нередко встречал таких. В их западных горах множество обнищавших родов, чьи сыновья добывают себе славу на поле мечом.
— У тебя есть вода?
— Протяните руку, сиор.
Он нащупал пальцами флягу, которую дал треттинец.
— Воды у нас сколько угодно. А вот с едой негусто. Пока вы лежали, я смог разжиться кое-чем в их лагере. Хватит на несколько дней, если затянуть пояса. Не так много, как хотелось бы…
Дэйт напился, закрутил крышку фляги и спросил:
— Оружие?
— При вас остался кинжал. У меня мой меч и кинжал. Еще есть кирка, которую я прихватил из ящика с инструментами.
— Сойдет за молот, — буркнул воин. — Свет?
— Три факела и ваш артефакт, тот, что был на поясе. Он здесь. У меня. Но не думаю, что сейчас разумно его пробуждать. Свет могут увидеть дозорные фихшейзцев.
— Мосты обрушены, отряд считает меня погибшим, а значит, Тавер, если он оправится от раны, или же мастер Харги поведут людей по намеченному маршруту. Это хорошо. И нам тоже надо выбираться наверх. Пойдем по тому же пути, что пришли сюда.
— Это исключает удачный исход, — возразил треттинец. — Сверху несут камень, бревна: враги хотят отстроить переправу. Дорога одна, военных постов много, мы не сможем пройти незамеченными. А когда нас увидят, то затравят, точно свора псов.
— Предпочитаешь остаться здесь, воровать у фихшейзцев еду, пока они не поймут, что переход через пропасть не воссоздать снова, а после, когда уйдут, выйдешь следом за ними?
— Боюсь, им потребуется время, чтобы осознать тщетность своих усилий. Я не хотел бы провести многие месяцы во мраке.
— Тогда какое у тебя предложение?
— Перебраться на другую сторону Улыбки Шаутта, сиор.
Ничего более нелепого Дэйт не мог бы услышать.
— Ты украл у фихшейзцев не только кирку, но и крылья?
— …Есть еще один мост.
Дэйту показалось, он ослышался.
— Его построили в глубине пропасти — там изначально проходила дорога, затем заброшенная…
— И о нем, конечно же, никто не знает. Никто в моей стране, парень! А ты, чужеземец, обладаешь утраченным секретом?
— Прошлое вещь хрупкая и ненадежная, сиор. Оно забывается за одно поколение, и со времен Катаклизма забыто слишком многое. Остаются лишь старые книги, которые иногда переписывают добрые люди, чтобы сохранить память для потомков. В одной из таких я и прочитал о древней дороге.
— И почему же ты не сообщил об этом раньше?
— Раньше, сиор? Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Их нельзя доверять большинству.
Начала болеть голова, и Дэйт зло подумал, что с трудом верит в эту историю. Нет никаких, шаутт бы их проклял, новых мостов! Это невозможно!
— Если нам удастся перебраться, — продолжил треттинец, — полагаю, мы догоним отряд: они не могли уйти далеко, обремененные ранеными, провиантом и топливом.
Это звучало, по меньшей мере, заманчиво. И Дэйт сказал:
— Допустим, книга, которую ты прочитал, не врала. Но это значит, переход могут обнаружить и наши враги.
— Сомневаюсь. По записям, волшебники делали его для себя. И только они им пользовались. Путь к нему довольно сложен: вряд ли можно его обнаружить, если точно не знаешь, где искать. По крайней мере, раз вы никогда не слышали о том, что кто-то нашел эту дорогу. Но, думаю, сиор, мы должны попытаться пройти по ней.
— Мы не волшебники, — напомнил Дэйт.
— Я помню, сиор. Но мы почти в безвыходном положении, и, вполне возможно, это наш единственный шанс на спасение. Я хотел бы воспользоваться им, а если не получится, то мы всегда сможем пойти известным путем и рискнуть пробиваться через посты и патрули фихшейзцев.
Дэйт и сам понимал, что у них лишь два варианта.
— Хорошо. Давай сделаем так, как ты предлагаешь.

Факелы впереди то и дело приходили в движение. Огонь исчезал, когда люди скрывались за массивными сталагмитами, и тогда был виден лишь теплый свет, а затем снова появлялся, медленно проплывая через каменный лес.
— Четверо, — сказал Дэйт, наблюдая за этими перемещениями. — Или даже больше, если есть те, кто не несет факел. Что они там делают, хотел бы я знать.
Мильвио сидел на камне, опираясь рукой на гарду полуторника, и, опустив голову, смотрел в землю. На его поясе висел тот самый когда-то оглушивший Дэйта массивный охотничий рог.
— Альмандины, сиор. Здесь пещера выплевывает их на поверхность. Очень красиво, особенно когда на гранях минералов танцует свет.
— Считаешь, они пришли сюда, чтобы любоваться красотой?
— Скорее, нажиться и продать, когда выберутся, — усмехнулся треттинец.
— Это не самый дорогой и редкий камень.
— Для солдата, сиор? Все равно что найти под ногами раскиданные марки. Сгодится ничуть не хуже, чем трофеи с тел бедняг, которым не повезло проиграть сражение. Если Горному герцогству не важно, что какие-то проходимцы грабят его недра, то предлагаю подождать, когда они наберут добычи и отправятся обратно в лагерь. Драться с ними нет нужды.
Дэйт мрачно потер шишку на голове:
— Далеко до твоего прохода, Мильвио?
— Он за гранатовыми друзами, сиор.
— То есть они могут его легко обнаружить. А уж когда в лагере пройдет слух… Или я не знаю солдат, или уже спустя несколько часов большинство будут знать, что кто-то из умников раздобыл камни. Потянется цепочка охочих разбогатеть, несмотря на приказы командиров и запреты сержантов. И кто-нибудь наткнется не только на камни, разумеется, если все, что ты считаешь правдой, таковой и является на самом деле.
— Сиор мне не верит?
Прежде чем ответить, Дэйт, посмотрел назад, на узкий, грубо вырубленный коридор, по которому они пришли, пробравшись мимо двух патрулей. Ему все время чудились шаги, топот солдатских ботинок, и в ушах постоянно звенела сталь — все-таки удар по шлему не прошел для да Лэнга без последствий.
— Сиор верит, что ты веришь. Не вижу причин, чтобы ты врал в такой ситуации, особенно когда спас меня. Но сиор с сомнением относится к старым книгам. Иногда те, кто их пишет, свои незнания заменяют выдумкой. Однако мы сейчас говорим о том, что, если они отыщут спуск к еще одному… — Он с трудом заставил себя это сказать: — Мосту?
— Я бы не ввязывался в ненужный бой и предпочел обойтись без лишних убийств, сиор. Если кого-то из нас ранят или эти люди поднимут тревогу, мы можем вообще никуда не уйти. А вот понять, что трещина в камнях — туннель, да еще именно тот, по которому им следует двигаться, рискуя жизнью… Этого не может произойти случайно, сиор, надо точно знать свою цель. В этих пещерах подобных трещин — сотни и тысячи. Мне не показалось, что солдаты большие любители залезть в каждую из них. Подземелий боятся. Никто не хочет застрять в узкой шахте навсегда или свалиться в провал между камнями…
— Проблемы и риск нам и вправду ни к чему сейчас, сержант. Хорошо. Подождем, когда они набьют карманы и отправятся обратно в лагерь.
Ждать пришлось больше часа. Со стороны сталагмитов до Дэйта иногда лишь доносились смазанные голоса, Мильвио же внимательно вслушивался в то, что там происходит, и в какой-то момент сказал своему спутнику:
— Они возвращаются.
Укрывшись за валунами возле тропы, слушая чужие шаги, ругань солдата, поскользнувшегося на сырых камнях, треск факелов, Дэйт покрепче сжал гладкую рукоятку шахтерской кирки, видя, что Мильвио обнажил бастард и положил его себе на колени.
Но их не заметили, враги прошагали мимо, и наступила темнота. Выждав еще некоторое время, чтобы убедиться, что никто не вернется, Дэйт коснулся рукой артефакта, пробуждая свет. Протянул предмет прошлой эпохи Мильвио, сам подхватил вещмешок с едой и факелами и направился следом за треттинцем.
Справа холодом дышала Улыбка Шаутта. Командир «Дубовых кольев» несколько раз бросал взгляд туда, где скрывался противоположный «берег», но не видел огней на другой стороне. Его отряд ушел.
Спутники оказались в каменном лесу, и свет отразился от осколков, рассыпанных под ногами. Дэйт наклонился, изучая мелкие темно-бордовые кристаллы, вплавленные в горную породу. Действительно альмандины. Или, как еще их называли, гранатовые камни: один из больших валунов словно лопнул изнутри, и создавалось впечатление, что по земле течет редкий кровавый ручей, петляя между сталагмитов и скрываясь под нависающей скалой.
— Можно вашу кирку, сиор? — спросил Мильвио. И, взяв ее в руки, ударил по наросту, напоминающему голову барсука.
Половина «головы» отвалилась, и Дэйт увидел друзу, в которой росли минералы. Мильвио выбил из нее несколько, но вопреки ожиданию начальника охраны герцога не сунул их себе в карман, как любой приличный наемник, а протянул ему.
— На удачу.
— Какая удача от гранатов? — с сомнением спросил Дэйт.
— Есть легенда, что когда-то Тион проходил этой тропой и собрал камни, из которых сделал ожерелье для Лавьенды.
— Лавьенды? Не Арилы?
— Арилу он любил, сиор. А с Лавьендой дружил. Она была ему почти сестрой, и тот подарок, ожерелье из гранатов, до сих пор существует и хранится в сокровищнице герцогов Треттини. Считается, что оно приносит удачу.
— Лавьенду оно не спасло, волшебница погибла вместе со Скованным.
— Это случилось гораздо позже, сиор. Через много лет. А так, как говорят, удача всегда была с ней на «ты» и спасала во множестве ситуаций и битв.
— Это всего лишь миф, Мильвио.
— Конечно, сиор. Все прошлое рано или поздно становится мифом. А вы не любите легенды?
— Последнее время легенды оживают синим пламенем, и их сложно любить.
— Но удача нам сейчас понадобится.
— Хм. — Дэйт все же принял дар и убрал его в маленькую сумку на поясе.
За сталагмитами, возле самой стены, там, где уже не было густого гранатового ручья, зияла рваная дыра — тесная щель, как будто кто-то ударил по скале молотом, разломав поверхность. Трещина слишком неприметная, чтобы привлечь чье-то внимание.
— Это спуск? — Дэйт подумал, что протиснется туда с трудом. — Ты уверен?
— Да, сиор.
— Как глубоко?
— В книге написано, почти двести ярдов по вертикальной шахте. Там есть ступени. Должны быть. Думаю, кирку придется оставить, сиор.
Тут сержант был прав, взять ее с собой Дэйт не мог, поэтому, размахнувшись, швырнул во тьму, в сторону пропасти, как можно дальше от того места, где они стояли.
— Я полезу первым, сиор. Если что, помогу вам. — Мильвио закинул клинок за спину, потуже затягивая широкий ремень, пересекавший грудь.
— Не боишься застрять?
— Я без него никуда, — усмехнулся треттинец, опуская ноги в яму. — Смотрите, здесь есть выбоины. Должно получиться, главное, чтобы руки не устали.
Дэйт подождал, когда тот скроется в расщелине, и начал спуск.

Он даже не подозревал, что может быть так жарко. Пот катился по спине, пропитывал одежду, и его запах чувствовался в ледяном воздухе.
Сперва все шло довольно легко — вертикальная шахта оказалась узкой, приходилось буквально протискиваться через нее и нащупывать ногами выемки. Те совсем не казались искусственными, просто складки породы, но спускаться с их помощью не составляло труда. Однако затем стены раздались в стороны, опора за спиной пропала, Дэйт осознал, что висит над пропастью и малейшая ошибка или слабость в пальцах отправят его вниз.
— Как вы, сиор?
— Ползу точно червь, — отдуваясь, сказал Дэйт, пытаясь нашарить левой ногой следующую опору, но каждый раз цепляя пустоту. — Я недооценил некоторые нюансы подобной авантюры.
— Чуть правее, сиор, здесь есть куда встать. Вот так. Через два ярда небольшая площадка, там можно перевести дух.
«Площадка», всего лишь маленький каменный козырек, на котором им пришлось стоять, прижавшись спинами к стене, оказалась настоящим подарком Шестерых.
— Думаю, мы преодолели большую часть спуска, сиор. Слышите?
Он слышал. Внизу приглушенно шумела река.
Последний участок пути выдался самым сложным, и, если бы не Мильвио, оказавшийся удивительно ловким и помогавший ему спускаться, Дэйт провисел бы на скале гораздо дольше, а то и вовсе сдался и полез обратно, не найдя скрытых от его глаз «ступеней».
Внизу действительно текла река, неширокая, но стремительно-бурная, занимавшая практически все свободное пространство, оставляя лишь тонкую полосу сухой поверхности. Здесь было жутко холодно, изо рта шел пар, стены сковала ледяная корка.
Дэйт мрачно изучил коридор, с одной стороны обрывающийся пропастью Улыбки Шаутта, с другой терявшийся во мраке.
— Куда ведет этот путь?
— Не знаю, сиор.
Дэйт кивнул, взял у Мильвио кристалл и прошел назад, сколько позволяла тропа. Водный поток вырывался из рваной дыры в скале, в которую мог протиснуться разве что ребенок, вокруг сплошные ледяные наросты. Он направился в обратную сторону, ступая осторожно, памятуя, что пропасть рядом и, если поскользнуться на ненадежной поверхности, можно рухнуть в бездну.
Улыбка Шаутта оставалась все такой же, как прежде — темным, бездонным, дышащим холодом затаившимся чудовищем. Дэйт остановился на самом краю, держась рукой за стену, испытывая страшное разочарование, разглядывая пустоту перед собой.
— Твои книги врали, сержант.
Мильвио поравнялся с ним, Дэйт слышал его тяжелое дыхание, даже несмотря на шум реки. Обернулся, посмотрел на человека, который натянул на голову шерстяной капюшон, защищаясь от холода, затем перевел взгляд на пропасть и обомлел, когда откуда-то снизу, из мрака, совершенно беззвучно поднялась неровная каменная глыба и зависла в воздухе, напротив туннеля, в котором они стояли, мягко покачиваясь, точно лодка на воде.
— Шаутт меня забери, — пробормотал Дэйт, не веря своим глазам. — Это то, о чем ты говорил? Мост волшебников?
— Полагаю, что так, сиор.
— А где остальная часть?
Треттинец сделал быстрое движение и перешагнул на скалу. Она мягко просела под его весом, так что ему пришлось резко раскинуть руки, чтобы удержать равновесие.
Как только Мильвио оказался на ней, из бездны «всплыл» еще один кусок камня, зависнув на расстоянии ярда от первого.
— Кажется, мост для волшебников до сих пор работает, сиор.
— Волшебство без волшебников, — задумчиво произнес Дэйт.
— Вы сможете пройти?
— Я не такой ловкий, как ты, сержант, но справлюсь. — Он и вправду не видел никаких сложностей в прыжках по камням. Не важно, лежат они на земле или висят в воздухе.
— Надо просто приноровиться, сиор. Единственное, нельзя мешкать и надо переходить по фрагментам одновременно. Если я сейчас шагну дальше, первая скала упадет вниз.
— Понятно, — сказал Дэйт и прыгнул на камень.
Он уже знал, что тот чуть опустится — поэтому легко устоял. Площадка для ног была идеально ровной, и на первый взгляд все казалось куда проще, чем лезть по вертикальной стене, удерживаясь на ней лишь благодаря силе пальцев.
— Как вы, сиор?
— Ты напоминаешь мне моего оруженосца, парень, — хмыкнул Дэйт. — Он тоже следил за каждым моим чихом.
— Превосходно, сиор, — улыбнулся Мильвио. — Тогда сейчас я буду считать и на «три» перепрыгну на следующий фрагмент моста, а вы туда, где я сейчас стою.
— Понял. Считай.
Так они и пошли. Точно два дрессированных кролика, удерживаясь на странных секциях, поднимавшихся из мрака и тонувших в нем, стоило лишь Дэйту покинуть свою площадку.
Воин втянулся в монотонное действие и прыгал по бусинам над пустотой, думая о том, что после встречи с шауттами и асторэ его уже не так просто удивить. Мир до Катаклизма был совсем другим, и некоторые его осколки дожили до нынешней эпохи.
Ему показалось, что он сделал пять, а может, шесть сотен прыжков, прежде чем впереди в свете артефакта проступили каменные врата противоположного берега.
Это действительно когда-то были ворота, пускай и без створок. Высокая арка, украшенная резными виноградными побегами и гроздьями, выглядела хрупким засохшим цветком, который мог разрушиться лишь от одного неосторожного касания.
Здесь тоже все сковал лед от стекающей сверху воды, но коридор, широкий, с ромбовидной выемкой в потолке — уходил резко вверх.
— Эта дорога приведет нас на ярус выше, сиор. Если повезет, мы окажемся недалеко от нашего старого лагеря, — сказал Мильвио.
Прежде чем они ушли, Дэйт обернулся назад и увидел, как скала, на которой они совсем недавно находились, беззвучно опустилась во мрак.

Дыра, через которую Дэйт вылез, больше подходила для крысы, чем для человека. Ему пришлось снять гамбезон, который он носил под давно отсутствующими доспехами, а затем и шерстяной свитер, предусмотрительно надетый в пещере еще до начала боев. Это дало воину возможность протиснуться вперед, хоть он и ободрал плечи и локти.
Мильвио, менее массивный, чем Дэйт, тоже прополз по лазу, толкая перед собой сверток одежды, кольчугу, а также пояс с рогом, мечом и кинжалом.
Туннель, по которому они шли, закончился тупиком, и только благодаря еще одной вертикальной шахте, за тысячи лет промытой водой, им удалось выбраться… куда-то.
Одевшись, треттинец поднял руку с кристаллом, осматриваясь и пытаясь понять, где они.
Это оказался высокий уступ, впереди матово блеснула темная поверхность озера.
— Можно спрыгнуть, — сказал Мильвио, светя теперь вниз. — Высоковато… но получится. Здесь узкая полоска берега, затем вода.
— Смотри, — сказал Дэйт. — Трещины в скале. Можно спуститься по ним почти на ярд, а потом уже прыгнуть.
— Хорошая идея, сиор.
Прыжок вниз тупой болью отозвался в ногах, и воин, тихо ругаясь, растирал лодыжки, благодаря Шестерых, что цел, наблюдая, как Мильвио ходит вдоль воды то влево, то вправо, изучая место, в котором они очутились.
— Ты ведь понимаешь, насколько велик шанс, что мы просто потеряемся в подземелье? Пещеры могут быть бесконечны, а вернуться обратно почти нереально.
— Я уверен, что это наше озеро, сиор.
— Наше?
— Возле него был лагерь отряда. Полагаю, сейчас мы просто на противоположном берегу.
Дэйт мог бы ему сказать, что пещеры огромны, озер в них может быть бесконечно много и шанс, что сейчас они вышли столь близко к знакомым местам — весьма небольшой. Куда выше вероятность оказаться в подземном лабиринте, где путники будут ползти из пещеры в пещеру, точно слепые мыши, и в итоге их кости найдут лет через пятьсот еще какие-нибудь несчастные, оказавшиеся здесь по воле случая.
Но он не стал озвучивать свои мрачные размышления, просто пошел вдоль берега следом за наемником.
Их путь продолжался уже много часов, и усталость давала о себе знать. Дэйт перемещался очень осторожно, чтобы не поскользнуться на наклонных поверхностях, не упасть в воду… да и вообще с трудом находил в себе силы двигаться дальше.
Тупая головная боль вернулась, и сияние артефакта на поясе Мильвио, который шагал первым, проникало прямо в мозг. Им требовался отдых, но Дэйт не желал заканчивать день вот так, в неизвестности. Что касается треттинца — с его энтузиазмом и оптимизмом, казалось, сил южанина хватит надолго. Что немало удивляло Дэйта.
Когда свет выхватил из мрака темные подпалины погасших кострищ, знакомые скалы и сталактиты, воин разве что не рассмеялся.
— Мы везучие, сержант. Я мог бы подумать, что здесь ты не в первый раз и прекрасно знаешь дорогу.
— Шестеро на нашей стороне, сиор, — Мильвио с улыбкой протянул ему кристалл. — Вам он понадобится. В вещмешке, что у вас за спиной, достаточно еды для одного человека, и если поторопитесь, то быстро нагоните отряд. Я возьму лишь один из факелов, с вашего позволения. Здесь наши дороги расходятся.
Дэйт хмыкнул и посмотрел на спутника с сомнением, словно опасаясь, что не расслышал:
— То есть ты не собираешься искать выход отсюда?
— Отчего же, сиор? Собираюсь. Но путь с «Дубовыми кольями», к моему несказанному сожалению, закончен. Мне следует заняться личными делами, а вам вернуться в отряд и принять командование. Я, как вы должны заметить, сделал все, чтобы это произошло.
— Позволь узнать, куда ты пойдешь?
Секунду треттинец молчал, но затем счел, что не будет большой беды, если он скажет правду.
— Мой путь ведет к Червю, сиор.
— А дальше?
— Предпочитаю поискать спуск там, а не бродить во мраке еще месяц.
— Ты понимаешь, что это безумие? С той площадки, как говорят, спуска нет.
Мильвио кивнул, словно подтверждая слова рыцаря, но ответил иное:
— Считается, что мостов через Улыбку Шаутта шесть. Но мы с вами несколько часов назад прошли по седьмому. Ах, сиор. — Треттинец увидел, что его собеседник положил руку на кинжал. — Право, надеюсь, прежде чем совершать глупости, вы прислушаетесь к голосу разума.
— И что говорит голос разума? — поинтересовался Дэйт.
— Если бы я замыслил зло, то давно бы его уже совершил. Ушел к Червю, пока «Дубовые колья» много недель находились здесь. Вы же знаете, насколько это было бы просто. К тому же стремись я сделать что-то плохое, не стал бы спасать вас из лагеря фихшейзцев и уж точно не взял с собой сюда.
— Это все?
— Разве моих слов недостаточно, сиор? Не вижу смысла озвучивать для вас прописные истины. Конечно, я верю в ваше мастерство, но все же кинжал против меча не слишком серьезная угроза.
Дэйт рассмеялся и убрал руку с оружия.
— Парень, я не понимаю, чего ты хочешь добиться. Двигаться по Червю — глупо и самоубийственно. Особенно без еды и всего лишь с одним факелом.
— Без еды я смогу обойтись какое-то время, сиор. А когда погаснет факел, можно просто идти вперед. Туннель там один, стены гладкие. Не заблудиться.
— Ладно. — Дэйт взвесил все варианты. — Поступай как знаешь.
— Рад, что мы поняли друг друга, сиор.
— Рано радуешься, сержант. Я иду с тобой.
Теперь уже Мильвио нахмурился и задумался.
— Полагаю, переубедить вас не получится?
— Верно. Вряд ли меня можно остановить словами. — В ответ Дэйт заметил улыбку, но южанин и не подумал тянуться к мечу.
— Вы готовы оставить отряд? Поднявшись со мной наверх, вы уже не сможете их нагнать, даже если вернетесь — они уйдут слишком далеко.
— У «Дубовых кольев» хорошие командиры. Уверен, мое присутствие сейчас необязательно. А тебя я отпускать не хочу, пока не пойму, что ты собираешься делать.
— Воля ваша, сиор. В компании идти веселее, — ничуть не обидевшись на его подозрительность, сказал Мильвио. — Тогда давайте переночуем здесь, а после отправимся в дорогу.
Вопрос был решен, но Дэйт оставался мрачен. Несмотря на все доводы голоса разума, он продолжал сомневаться. Что-то с этим Мильвио было не так.
В первую ночь Дэйт спал урывками, опасаясь, что треттинец все же обманет его и уйдет один. Однако этого не случилось.

За четыре дня они проделали долгий путь. Сперва у туннеля был легкий подъем, затем крутой. Они шли, шли и шли, озаряемые лишь бледным светом артефакта из прошлой эпохи. В какой-то момент да Лэнг ощутил, что дышать ему стало тяжело, в висках стучало, пальцы слегка покалывало, и воин понял, что они давно уже покинули подземелье и идут где-то в сердце горы, с каждым шагом поднимаясь все ближе к вершинам.
Сырость исчезла, вода больше не сочилась по стенам, зато стало гораздо холоднее, а сильный стылый ветер бесконечно выл в круглом туннеле Червя, дыша морозной свежестью.
Он то креп, то вновь ослабевал, но его бесконечный плач давил на уши, словно это гора сама стонала, жалуясь путникам на свое одиночество.
У-у-у-у-у…
Их унылый, однообразный, а затем и тяжелый путь как-то скрашивали беседы. Южанин знал на удивление много мифов и о демонах той стороны, и об асторэ, рассказав воину множество сказок, которые были популярны в его герцогстве. А затем и Дэйт поведал о событиях в Шаруде. О шауттах и Рукавичке.
Мильвио вызывал у него все больший интерес, недоумение и желание понять, кто тот такой на самом деле. Но даже прямые ответы на вопросы часто лишь сильнее запутывали Дэйта, и он никак не мог разобраться, что в словах треттинца является правдой, а что вымысел.
— Ты ведь не из отряда капитана Рилли? — как-то поинтересовался он.
— Когда-то я помогал «Виноградным шершням». Кто-то даже считает, что они обязаны мне своим существованием, — Мильвио усмехнулся только ему понятной шутке. — Так что мастер Рилли принял меня в ряды доброй компании на правах почетного гостя… и временно исполняющего обязанности сержанта стрелков.
— А рог?
— По правде сказать, рог всегда принадлежал мне, а «Виноградные шершни» его просто хранили.
— Значит, ты напросился к лучшим арбалетчикам юга. Потому что…
— Я умею просчитывать варианты, сиор. На Брокаванском перешейке начались бои, ваш герцог искал хороших воинов, а капитану Рилли нужен был новый достойный контракт. Будем называть вещи своими именами: все стороны оказались довольны сделкой. Мне же требовалось попасть к Червю. Понимаете, сиор, уже много лет люди вашего герцогства, отчего-то решив, что здесь какое-то волшебное место, закрыли путь для чужаков. Ущелье перекрыто, несколько крепостей, патрули егерей. Головная боль для того, кто хочет сюда добраться.
— Зачем тебе к Червю, парень? Ведь не для того же, чтобы спуститься…
— От природы я очень любопытен, сиор. И мне действительно интересно посмотреть на легендарные камни и оказаться в месте, на котором стояли великие волшебники.
Ответ не слишком-то удовлетворил Дэйта, но он не стал цепляться к этим словам, спросив совсем о другом:
— То есть ты изначально рассчитывал, что часть отряда пойдет сюда, а не к Драбатским Вратам?
— Я надеялся на то, что барон снимет из гарнизонов, охраняющих ущелье возле пещер, всех воинов, сиор. И меня не станет останавливать каждый встречный с вопросом, куда я направляюсь и зачем.
— Собирался дезертировать из баталии?
— В удобный для этого момент, — не стал отрицать Мильвио. — О, можете не беспокоиться, я предупредил капитана Рилли, что могу исчезнуть в любой миг и тогда ему придется искать нового сержанта. Но, как вы теперь знаете, все обернулось немного иначе. К Червю отправились две сотни храбрых воинов, я пошел вместе с ними. А дальше… цепь нелепых случайностей, и вот мы здесь.
— Мне все равно непонятна твоя истинная цель, парень.
В ответ Мильвио чуть склонил голову, глянув с некоторой долей насмешки.
— Чувствуете, сиор? Мы почти на месте.
Ветер усилился, колючей рукой бесцеремонно трогая их лица. Он принес с собой острый, точно бритва, запах снега и невероятной свежести. Впереди забрезжил тусклый серый свет, показавшийся Дэйту очень ярким. Первый солнечный свет за долгие недели, проведенные в пещерах. Зрелище оказалось столь же прекрасным, сколь и болезненным. Он остановился, поняв, что слепнет и ничего не видит из-за текущих слез.
— Присядьте, сиор, — раздался голос Мильвио, и Дэйт ощутил, как его тянут за рукав вниз. — К сожалению, сейчас мы ничего не сможем сделать. Будем ждать сумерек, чтобы хоть как-то привыкнуть. Возможно, потребуется несколько дней, чтобы начать нормально видеть.
— А как же в такой ситуации поступали великие волшебники?
— Ах, сиор. Они-то были волшебниками.

Дэйт выдохся и сплюнул, уже не зная, какие еще слова тут можно сказать. Последние несколько минут он с большим удовольствием богохульствовал, поминая плохими словами и Шестерых, и Вэйрэна, и шауттов со Скованным.
Мильвио, удобно устроившийся на свободном от снега ребристом камне, меланхолично ел свою половину вялого и совершенно жалкого яблока, с интересом наблюдая за воином.
— Что?! — зло спросил у него Дэйт, вставая с колен и отряхивая снег.
— Вас не поразила молния, сиор. Будь на моем месте кто-то из служителей Шестерых, он бы сильно удивился такому упущению. Думаю, ваши проклятья были слышны и по ту сторону хребта.
— Ты понимаешь, что это означает? — Воин ткнул пальцем в огромную проплешину на краю площадки, нависшей над пропастью, на дне которой «тек» широкий, отливающий голубым язык ледника.
Мильвио покладисто кивнул.
— Еще как.
— Камень отсутствует, парень! Тот самый, который этот ублюдок, кузен моего герцога, хотел уронить вниз! Булыжник белых львов уже упал! Без чьей-либо помощи! Вон! Ты можешь подойти к краю и увидеть его. И знаешь, что?! Ледник на месте! Он даже не шелохнулся! Все, что мы делали, оказалось бесполезно! Все эти драные шауттом недели, все бои, гибель моих солдат! Мы сражались за то, чего уже не было. И в этом виноват я, потому что даже не подумал отправить хоть кого-то сюда проверить. Можно было избежать жертв и не удерживать мосты.
— Не соглашусь с вами, сиор. — Треттинец съел и яблоко, и огрызок. — Ничего не было зря. Мы отвлекли на себя большой отряд противника и тем самым дали барону да Мере куда больше шансов. Кто знает, как бы все сложилось в ином случае? Возможно, Драбатские Врата пали, или погибло больше людей, чем в пещерах? Намного больше. Фихшейзцы до сих пор там, внизу, тратят силы, время, деньги на то, чтобы отстроить мост заново. Подумайте об этом. Сотни воинов связаны ненужным делом, а не идут войной в глубь вашей страны. Не жалейте, сиор. Все идет своим чередом.
Дэйт отвернулся, стал смотреть на долину внизу, которую постепенно затягивали облака, на острые, абсолютно неприступные снежные пики хребта, на которых мог жить лишь ветер.
Он ощущал страшное разочарование. В себе. Что недоглядел, хотя должен был все сделать правильно.
— Хотел бы я, чтобы ты не ошибался, парень.
— Со временем вы поймете мои слова, сиор. Сейчас в вас бурлят слишком яркие эмоции. Вы устали.
— Думаю, мы устанем еще больше. Еда закончилась, а нам придется возвращаться назад, во мрак. Отсюда спуститься вниз не получится.
— Сиор, как всегда, не видит очевидных решений.
— Так покажи мне их, южанин.
Взгляд зеленых глаз был задумчив, словно Мильвио подыскивал нужные слова.
— Думаю, что сиор готов.
Дэйт хотел спросить «К чему здесь можно быть готовым?», но лишь нахмурился. На него накатывала апатия, словно после долгой, тяжелой и безнадежно проигранной битвы.
Мильвио встал на самый край площадки и, набрав в легкие воздуха, поднес к губам большой охотничий рог. Бирюза и серебро, украшавшие его, складываясь в странные, незнакомые узоры и буквы, на миг сверкнули на солнце, и Дэйт зажмурился.
А затем раздался уже знакомый звук.
Глубокий, низкий, рокочущий, накрывший каменную площадку и выскочивший из нее, потекший над долиной и горами, дальше и дальше, ревя, множась и разносясь по округе.
Дэйт зажал уши, не понимая, что происходит и как обычный охотничий рог может издавать столь мощный глас, от которого начинают дрожать вершины.
А они действительно дрожали. Он чувствовал вибрацию под ногами, а затем увидел, как на соседнем пике сошел снег, и белая пенная река лавины устремилась вниз, захватывая камни, сминая ели, расширяясь и поднимая в воздух перепуганных птиц.
Мильвио был точно двужильный, и воздух в его груди не кончался, поднимая звук, казалось, к самому небу. Затем он отнял губы от рога, но рев никуда не делся. Теперь уже весь мир пел эту песню, и вершины, точно пробудившиеся великаны, перекидывали эхо друг другу, отвечая лавинами.
Когда все стихло, тишина показалась Дэйту неестественной, он повернулся к Мильвио, чтобы разрушить ее, но увидел, что тот приложил палец к губам, прося не нарушать момента.
Внезапно налетевший ветер толкнул Дэйта назад, к входу в туннель, и лежащий на камнях снег взметнулся облаком, колючими искрами обжег щеки, заставляя отвернуться, закрыть лицо руками.
Хлопанье крыльев было точно удары в большой барабан баталии. Гулкое и совершенно нереальное. Тень закрыла солнце, и Дэйт, не веря своим глазам, обернулся, а потом отступил, завороженно задрав голову и ведя себя точно дикий крестьянин, видевший в своей жизни лишь капусту да репу, но внезапно оказавшийся в герцогской сокровищнице.
Он был потрясен.
Потому что на краю площадки приземлился огромный зверь, отдаленно напоминающий льва. Большая крылатая кошка оказалась не так белоснежна, как говорили мифы. Кончики широких перьев на крыльях и хвосте, выпущенные когти, усы, брови, шерсть на гриве, полосы на вытянутой морде были яркого кобальтового цвета, цвета огня, который загорается, когда рядом асторэ или шаутты, и… синий цвет мягко мерцал, словно бился в такт ударам огромного львиного сердца.
Затем воин заметил, что лапы у существа куда длиннее, чем у обычных львов, а пальцы больше подходят птицам. И когда зверь стоит ровно, то Дэйт, не самый низкий человек в Горном герцогстве, легко может пройти у зверя под брюхом.
Крылатый лев зыркнул на воина взглядом разумного существа, повернулся к спокойно стоявшему Мильвио и, возвышаясь над ним, что-то сказал рокочущим гортанным голосом, так не похожим на человеческий.
И треттинец легко ответил ему, произнося слова на незнакомом Дэйту языке.
Начальник охраны герцога смотрел на наемника, которого зверь мог бы раздавить одним ударом когтистой лапы, все еще не веря, что происходящее реально.
Оба продолжили беседу, и она длилась долго. Язык, старое наречие, незнакомое Дэйту, звучал здесь, возможно, впервые за тысячу лет. Он отошел подальше, сел так, чтобы видеть этих двоих.
Наконец лев громко фыркнул и посмотрел на милорда да Лэнга. В его взгляде читалось сомнение.
— Мой друг говорит, что вы опасный свидетель, сиор.
Дэйт понял, о чем речь, и сказал:
— Кто мне поверит? Скорее решат, что я спятил, чем что действительно видел льва, на котором летал великий волшебник.
— Мы не львы, человек, — внезапно сказал ему зверь, и у Дэйта мурашки пробежали по спине от того, что с ним говорит детская сказка, а от вибрации низкого голоса дрожат даже его кости. — Мы д’эр вин’ем, народ неба. И на мне никогда не летал ни один великий волшебник.
— Мой друг собирается спустить меня с этой площадки, сиор, — сказал Мильвио. — Не желаете присоединиться к нашей крылатой компании?

Глава десятая
Женский угол

Мой друг, ты жалуешься, что у тебя не получается договориться с Тайным советом. Понимаю, в Эльвате ты человек новый и потому не видишь важных вещей, что скрыты. Позволь мне рассказать тебе, как здесь делаются дела. Взятки, что ты тратишь на Ближайших, не играют никакой роли. Ибо люди эти не могут повлиять на герцога. Они будут и дальше принимать от тебя золото, соколов, скакунов, туаре и заверять, что скоро всё решат, но не позволь обмануть себя. 
Поступи так. 
Добудь ткань серфо, о которой мечтает каждая женщина Карифа, но ту, что темнее ночи. Привези из Ириасты вино, сделанное из спелых медовых ягод, но чтобы оно едва вытекало из бутылок, таким густым должно быть. Отправь подарки с заверениями уважения для Ясмин, Любимейшей из Четырех, Той-что-даровала-воду и Сплотила Нацию. И если она и ее сестры останутся довольны и предложат помощь, изложи им свою просьбу, и тогда об этом узнает герцог. Поверь, женщины позаботятся о том, чтобы он принял правильное решение. И пойми уже наконец, что настоящая политика в Карифе происходит в Женском Углу. 
Из письма представителя Торговой гильдии  

Вода бежала по серебряным желобам, закручиваясь в воронки, искрясь и впитывая в себя тона стеклянного потолка, сложенного из разноцветных пластин, привезенных из древнего, всеми забытого храма, найденного в джунглях Черной земли. Отец Азима Эш-Тали заплатил торговцам целое состояние, чтобы они продали это уникальное стекло именно ему, а не герцогу Дагевара, которому оно предназначалось изначально.
Семнадцать потоков, рождаясь из желобов, падали в глубокий бассейн, на дне которого золотыми острыми плитками мастера выложили грифа, в полдень вспыхивающего при касании солнца, чьи прямые жаркие лучи проникали через витражную крышу. Блики от грифа плясали встревоженными солнечными зайчиками на резных колоннах, балконах и лестницах герцогских бань и купален. Запрыгивали в тихие гроты, скользили по воде, заглядывали в массажный зал и нежно касались тел обнаженных девушек, что проводили здесь часы в спокойствии и отдыхе.
Шерон заинтересовал камень, из которого были сложены залы, колонны, лавочки, фонтаны и статуи. Темно-розовый, немного шершавый, но не такой грубый, чтобы резать голые стопы. Подобный она встречала на Летосе, в вересковых пустошах, на месте старых замков, где когда-то жили люди Единого королевства.
Она трогала его пальцами и любовалась резьбой на колоннах, рассказывающей о людях прошлого, о таувинах и эйвах, в те времена, когда мир оставался молодым и не знал Катаклизма. Но больше всего ее восхищали «воздушные» ажурные балконы, выточенные прямо в камне, выступающие вперед, над бассейном, с которых можно было протянуть руку и дотронуться до водопадов.
Она наблюдала за женщинами, что здесь отдыхали.
Почти все молодые, почти все обнаженные, они плескались в бассейне, сидели на бортиках, беседовали, смеялись, пили ярко-алый освежающий напиток, лежали на лавках, рисовали и читали книги.
Белокожие высокие алагорки. Стройные, хрупкие, похожие на гибкие побеги ириастки с миндалевидными глазами. Несколько рыжих всполохов Варена, Тараша, а может, и Летоса. Оливковые треттинки с черными, блестящими волосами, текущими по их плечам и спинам точно ручьи. Уроженки Лоскутного королевства, чьи радужки всегда разного цвета, с золотым мерцающим ободком. Смуглые соланки, синеглазые даворки, похожие на осторожных газелей карифки с многочисленными косичками и даже мутки с лоснящейся, будто намазанной маслом угольной кожей.
Они заметили новенькую, но не досаждали ей, лишь несколько из них улыбнулись.
Где-то наверху играла музыка, ставшая для ее уха привычной, хотя раньше, когда указывающая только приехала в Кариф, казалась странной. Незнакомые смычковые инструменты, дудки, барабаны, тягучие мелодии, такие неспешные и сонные, словно горячий воздух, текущий по городским улицам в середине дня.
Шерон села на бортик, в самой дальней части зала, где мало кто ходил, так, чтобы от большинства любопытных глаз ее скрывали многогранные колонны, и, жмурясь от бликов, игравших на воде, думала, к чему это все сегодня.
Указывающую в первый раз за несколько недель выпустили из «сада», как она называла свою новую тюрьму, и оставили без присмотра. Впрочем, Шерон не настолько обольщалась, предполагая, что уж здесь-то достаточно глаз, чтобы следить за ней.
Весь вопрос был в том, почему ей дали чуть больше свободы? Пускай и свободы кажущейся. Сочли не опасной? Готовы что-то попросить?
— Ты новенькая?
Женщина чуть старше ее села рядом и дружелюбно улыбнулась.
— Я — Кария.
Имя было савьятским, но на савьятку незнакомка походила мало. Яркие голубые глаза и волосы медового оттенка, острый подбородок — известная красота женщин Нейкской марки.
— Шерон.
— Ты в одежде, Шерон.
— Что?
Еще одна улыбка и изящный жест рукой:
— Ты, должно быть, видела каменных птиц, что стоят в некоторых залах?
— Да. Конечно.
— Они ограничивают Ближний круг, это двадцать шагов до воды. В Ближнем кругу следуют старым традициям. Никакой одежды и сапфиров.
— Почему сапфиры?
Легкий смех:
— Никто уже не помнит. Вы, северянки, всегда стеснительны поначалу. Если тебя это смущает, здесь женская половина дворца. Ни одному мужчине сюда ходу нет.
— И герцогу? Хотя это его дворец.
— Его. Но традиции важны, и он никогда не оскорбит тех, кто находится в Ближнем кругу.
Шерон молча сняла длинную шелковую рубашку. Кария снова улыбнулась:
— Если тебе понадобится помощь или компания, только позови.
Указывающая благодарно кивнула и соскользнула в воду, чувствуя кожей приятную прохладу.
Бассейн оказался куда больше, чем она представляла. То, что пленница видела, было лишь малой частью: там за балконами он поворачивал под прямым углом, тянулся через просторные, часто совершенно пустые залы, через маленький туннель, занавешенный мягкими, бледно-зелеными побегами, свисающими со стены, под открытое небо, в сад полный солнца, ароматов спелой смоковницы и пения чудесных, незнакомых птиц.
Она плавала больше часа, пока мышцы не устали. Ее одежда пропала и, выйдя за пределы каменных грифов, она завернулась в лежащее на лавке хлопковое полотенце, как это делали другие девушки. Служанка, появившаяся точно по волшебству, закрепила сползавшую с плеча полоску ткани золотой заколкой и исчезла.
Указывающая, все еще не веря, что может ходить здесь совершенно свободно, прогулялась по богатым залам, наблюдая, как другие посетительницы играют в шандж, пьют освежающие напитки, кальгэ, едят пирожные, фрукты и ведут беседы. Одна треттинка играла на маленькой арфе, другая, коротко стриженная, совсем еще девочка, спала, свернувшись калачиком у ее ног и положив ладошку под щеку.
Затем Шерон нашла библиотеку, где остановилась, и, коснувшись пальцем корешков, прошлась вдоль стеллажей. Книги в «тюрьму» ей приносили, по просьбе, она проглатывала их быстро, но каждый раз выбор был сделан кем-то другим. Теперь же девушка взяла «Чудовищные существа пустыни» почтенного Альх Тафи и «Краткую историю побережья Лунного залива» каренских исследователей.
Она провела за чтением пару часов, лишь иногда отвлекаясь на чей-то смех или громкие разговоры. Шерон никто не беспокоил, и ее это полностью устраивало. Она была терпеливой и ждала, когда те, кто допустил ее сюда, сами скажут, что все это значит.
Отложив в сторону толстый том, указывающая вернулась в зону Ближнего круга и еще раз искупалась, а после прошла по мостику в залы с высокими сводами, где из фонтанов в круглые емкости текла бледно-голубая, пахнущая минералами горячая вода, а в воздухе висел густой пар.
Здесь было много укромных уголков, и в обволакивающей раскаленной дымке то и дело появлялись и исчезали обнаженные тела. Она спряталась в маленькой нише, где жар исходил от каждого камня, стараясь дышать глубоко и не часто. Пот тек по спине, и Шерон легла на лавку, чувствуя запахи ароматного дерева, соли и масел.
Где-то, едва слышимый, пробил колокол, извещая о том, что день перевалил за середину. Указывающая начала задремывать, ее сознание поплыло, и она снова стала ощущать странный поток, как в тот день, когда коснулась дворцовой стены. Очень близко… Тут же вскинулась, опираясь на локоть, приподнялась и резко «оборвала» контакт.
Какая бы сила здесь ни спала, она не желала с ней более тесной связи.
Только не сейчас.
— Не время расслабляться, — сказала Шерон себе, едва не добавив «рыба полосатая», и, грустно усмехнувшись этому, поспешила прочь из горячих залов.
Заблудившись в пару, вышла к другим дверям, у арки, перекрытой водопадом, стекающим с розовых стен. Пришлось пройти сквозь него, точно сквозь тугую ледяную завесу, но после раскаленного воздуха вода показалась ей настоящим наслаждением.
В этой части дворца витражные стекла перекрывали комнаты, отчего белые хлопковые ткани на женщинах, что находились здесь, казались разноцветными. Краски на них смешивались, ползли, перетекали одна в другую, лишь стоило кому-то тронуть раздвижные двери.
Она заметила Карию. Красавица сидела на толстом ковре, в окружении многочисленных расшитых золотом бирюзовых подушек, в компании крепкой высокой алагорки и маленькой карифки. Последняя не спеша ела темный виноград, следя, как ее подруги играют в «верблюжьи прыжки», бросая кости и двигая по доске круглые черные и белые фишки.
Шерон хотела пройти мимо, но блондинка помахала рукой, приглашая к ним присоединиться.
— Осмотрелась?
— Да. Тут интересно. — Указывающая осторожно присела на краешек ковра.
— Ты голодна?
Шерон признала, что это так, кивнув. Она и вправду проголодалась. Карифка, смуглая и черноглазая, с лицом точно вылитым из бронзы, громко щелкнула пальцами. Появилась служанка, выслушала пожелание, поклонилась, и вскоре несколько женщин принесли тяжелые подносы с разнообразной едой.
Многочисленные плошки с соусами из инжира, перца, абрикосов, чеснока, трав и острых перцев. Баранья похлебка, пшеничная каша с изюмом и курагой, рис с курицей и кунжутными семенами, бараньи ребра, запеченные в меду и травах, овощи и огромные тарелки со сладостями.
Также здесь было несколько кувшинов с вином и фруктовыми напитками. Шерон налила себе кизилового шарбета, благоразумно отказавшись от алкоголя.
Нож, широкий и опасный, лежащий на блюде с бараньими ребрами, привлек ее внимание, но алагорка, игравшая в «верблюжьи прыжки», опередила девушку.
Взяла его быстро и ловко, сказав с напускной вежливостью:
— Я поухаживаю за нашей гостьей.
Шерон и бровью не повела, лишь вежливо склонила голову:
— Благодарю.
У алагорки были мускулистые руки, она отрезала мяса, подала на отдельной маленькой тарелочке, небрежным жестом положив опасный предмет на ковер, себе за спину, так, чтобы Шерон не смогла дотянуться.
«Они знают, кто я. Или же их предупредили, что мне не стоит доверять», — подумала девушка, начав обедать.
Кария взяла себе красный сладкий перец, изящно откусила кусочек и произнесла:
— Мы видели, как ты плавала. Это удивительно.
— Удивительно! — горячо поддержала подругу карифка. — Ты очень сильная. Я не могу так долго держаться на воде. И так быстро двигаться.
— Я из Летоса, и наше море часто довольно неспокойное. Надо плыть быстро или замерзнешь и утонешь, это вошло у меня в привычку.
— В нашем герцогстве многие не умеют плавать, — сказала ей Кария. — Оазисы здесь не везде, а вокруг пустыня. По счастью, в Женском Углу есть большой бассейн. Тебе он понравился?
— Очень. Как и ваша библиотека. Женский Угол?
— Место только для женщин в мире мужчин, — ответила блондинка. — Всем нужно убежище, чтобы расслабиться и отдохнуть. Эта территория принадлежит лишь нам.
— И сюда может попасть любая жительница Эльвата?
Ответом ей были смешки.
— В Небесный дворец не могут прийти простые горожанки. Только жены, дочери и сестры чиновников, гвардейцев, уважаемых семей и полезных его милости людей. А также те, кому герцог оказывает свою благосклонность, — подмигнула Кария.
Шерон не стала спрашивать, к какой из перечисленных категорий принадлежат ее собеседницы. Это было бы оскорбительно.
— Ну а ты тут какими судьбами? — поинтересовалась Кария.
— Полагаю, что по персональному приглашению.
— Его светлости?
— Бати.
Женщины помолчали, затем Кария осторожно сказала:
— Значит, все-таки герцога. Ведь Бати служит ему.
— Я не смогу подтвердить или опровергнуть, — развела руками Шерон. — Возможно…
— «Ты», — милостиво подсказала Кария, заметив колебания девушки и угадав их. — Хоть я и герцогиня, можешь обращаться ко мне на «ты».
Увидев, как смотрит на нее указывающая, она звонко расхохоталась, а две подруги заулыбались.
— Шестеро! Не надо быть такой доверчивой, Шерон! Я всего лишь пошутила, — успокоила ее собеседница. — Каждая из нас здесь в чем-то герцогиня. Или хотя бы мечтает ею стать. Ты умеешь играть?
Она показала на доску с недоигранной партией.
Агсан учила Шерон этой игре в свободное время. На первый взгляд все просто — кидай кубик, да двигай фишку, которую выберешь, но все сильно зависело от этого выбора и способа перемещения по клеткам. У любой партии было множество комбинаций, и выигрывал обычно тот, кто умел просчитывать на много ходов вперед, быстро маневрируя и меняя тактику в зависимости от действий противника.
Иногда игра длилась пару минут, иногда затягивалась на несколько часов.
Шерон хотела бы отказаться, она не видела причин, чтобы играть, но в то же время не желала оскорбить новых «подруг».
— Немного.
— Превосходно! — Кария позвонила в маленький колокольчик, и карифка начала расставлять фишки. Два ряда черных верблюдов и напротив них два ряда белых. А по центру еще фишки вперемешку. — Уступаю тебе право первого хода.
Уже через пятнадцать минут Шерон со вздохом, в котором, впрочем, звучало не сожаление, а уважение талантам соперницы, подняла вверх ладони:
— Признаю свое поражение. У меня осталось четыре верблюда, а у тебя двенадцать. И почти все они дошли до моего оазиса, превратившись в туаре. Еще два хода, и все будет кончено. Ты очень хорошо играешь.
Кария весело прищурилась:
— Научишься и ты, если станешь практиковаться, благо ты внимательна и умеешь думать. Главное, запомни: в Небесном дворце никто не признает свое поражение. Это… не слишком модно. Обычно говорят: «Мне не повезло с игральными костями». Ну же, попробуй. Лучший способ сохранить лицо — следовать этикету.
— Мне не повезло с игральными костями, — легко повторила Шерон.
Кария серьезно кивнула, принимая это оправдание, и, взяв лежавшие на доске кубики, небрежно швырнула их себе через плечо — те покатились по гладкому полу, громко стуча, остановившись, лишь когда врезались в стену.
— У меня есть другие. Думаю, они приносят и счастье, и удачу тому, кто их бросает. Попробуй сделать еще один ход. Вдруг ты выкинешь комбинацию, которая сметет моих верблюдов? Бери. Ну же! Не бойся. Я не кусаюсь.
Все эти слова сопровождались улыбками присутствующих.
Шерон, подумав, что даже если ее ждет всего лишь розыгрыш под дружный смех окружающих, протянула руку — и Кария вложила в ладонь указывающей игральные кубики.
Шерон крепко сжала пальцы и уже не собиралась разжимать кулак.
Это были ее кости. Из рога нарвала. Те самые, что когда-то, после финального экзамена, ей вручил Йозеф. Сейчас у девушки было впечатление, словно только что к ней возвратилась какая-то толика самой себя.
Все трое смотрели на нее очень внимательно, а алагорка как бы невзначай отвела руку туда, куда она убрала разделочный нож.
— Что же. Я готова слушать. — Шерон старалась говорить спокойно и не делать резких движений, словно ее окружали три ядовитые змеи, готовые в любой момент броситься.
Кария подалась вперед, очень близко, несмотря на недовольно нахмуренные брови алагорки. Девушка почувствовала на своей щеке горячее дыхание и тихий насмешливый шепот:
— Точно готова, Шерон?
Голубые глаза впились в серые, выискивая там малейшие признаки лжи или агрессии.
Не нашли.
— Давай прогуляемся, — отодвигаясь, внезапно предложила Кария, порывисто поднимаясь.
В соседнем зале Шерон ожидала ее одежда и обувь. Кария с подругами тоже оделись, в платья сливочного цвета без всяких украшений, слишком уж скромные для благородных дам.
Кария повела указывающую за собой, а карифка и алагорка шли за ними и совсем не походили на почетный эскорт. Скорее на телохранителей блондинки, и отчего-то Шерон нисколько не сомневалась, что они смогут остановить ее, если возникнет… недопонимание.
Двери из Женского Угла были заперты, но стоило Карии к ним подойти, как слуги распахнули створки. Шерон ничего не спрашивала, просто следовала через прохладные коридоры, пересекала сады, крепко сжимая игральные кости.
После долгого пути, слишком долгого, точно они прошли весь дворец насквозь, не встретив больше никого, ее привели в холл, украшенный черным мрамором. Помещение выглядело заброшенным. Ни цветов, ни мебели, пыль на полу и в углах, под потолком паутина.
Проход дальше закрывала красивая резная решетка, через нее в пустое помещение проникал теплый дневной свет.
Их ждали. Два десятка вооруженных солдат в цветах гвардии, при полном вооружении и в доспехах. Присутствовал командир Ярел. А также толстый пожилой человек в дорогих одеждах. Он выглядел больным и уставшим, глаза его покраснели, словно бы от долгого чтения.
Бати их своим вниманием не почтил.
На лице Ярела застыло вечное недовольство, судя по всему, он опять не одобрял совершающегося.
— Милый друг, — сказала ему Кария. — Все ли готово?
Он легко поклонился, прижимая правую руку к сердцу, чем заставил Шерон задуматься.
— Господин Эль-Шельх. — Блондинка благосклонно кивнула толстяку. — Мы можем попробовать.
Тот, чуть бледнея, достал из широкого рукава халата соколиное перо, пестрое и невзрачное, обернутое алой ниткой, на которой висели мелкие костяные бусины, и протянул Шерон, сказав с вежливым почтением:
— Госпожа. Не могли бы вы принять его?
Девушка холодно приподняла брови, не понимая, зачем ей это делать. Все происходящее не внушало доверия.
— Благодарю, но оно мне ни к чему.
Толстяк растерялся, несколько раз быстро моргнул, пытаясь найти слова, а затем, словно ища поддержки, посмотрел на Карию. Он чувствовал себя слишком неуютно, а еще очень сильно потел, явно нервничая.
— Возьми перо, Шерон, — предложила блондинка. — Не думаю, что такая малость принесет тебе какой-то вред.
Ярел хмурился, и было прекрасно видно, что он не понимает, почему с пленницей церемонятся. Он бы уже давно отдал приказ гвардейцам, и ее заставили бы взять предложенное силой.
— Полагаю, у меня нет выбора? — сухо произнесла указывающая.
— Ну конечно же у тебя есть выбор! — возмутилась Кария, дружелюбно кладя руку ей на плечо, словно самая близкая подруга. — У всех всегда есть выбор. Но есть и последствия любого решения. Впрочем, ты вольна отказаться.
— И что случится после?
— Я не могу знать. Решит герцог. А беседовать тебе придется с Бати. Он — его голос и уши.
— Пожалуй, я все же откажусь, — ответила Шерон.
Ярел лишь поджал губы, уж он-то не сомневался, как она поступит. Эль-Шельх, чувствуя себя лишним в этой беседе, переводил взгляд с одного на другого.
Но Кария снова улыбнулась. Она всем улыбалась и казалась такой мягкой, вежливой и совершенно… домашней, что ли?
— Могу я узнать причину твоего отказа, Шерон? Я должна хоть как-то это обосновать, если Бати меня спросит.
— Сомнения. Я не понимаю причины, отчего вам вести меня так далеко, а затем давать мне странную вещь. Одна моя знакомая говорила, что иногда в подобных предметах таится опасность. Например, яд.
— Если бы тебя хотели убить, то сделали это давно и не на виду у всех, — мрачно проронил Ярел. — И почему именно яд?
— На нем перчатки.
Все посмотрели на руки Эль-Шельха. Звонкий смех Карии был ей ответом:
— У моего почтенного знакомого больные суставы, он мажет руки мазью, а потом надевает перчатки. Вот. Видишь?
С этими словами Кария взяла перо из рук толстяка:
— Просто перо.
— Нет. Не просто, — Шерон не улыбалась. — Иначе бы мы здесь не собрались. Ответь мне, для чего оно, и, если я поверю в твои слова, быть может, мы придем к соглашению.
— Ответь ей, почтенный, — попросил Ярел, заметив кивок блондинки.
Решал здесь совершенно не он.
Эль-Шельх облизал губы, явно желая оказаться как можно дальше отсюда:
— Старые книги говорят, что если все сделать правильно, то такой предмет способен на несколько часов подчинить тзамас, хозяйку мертвых. Это эксперимент, госпожа.
Шерон внешне осталась спокойной, но думала быстро. Она некромант, по крайней мере, у нее есть такие способности. Покажет ли это перо? Особенно если его делал по старым книгам человек, который никогда прежде не занимался ничем подобным? Девушка сомневалась. Но если даже и «да», вряд ли будет хуже. Испуганные люди, подозревающие ее, могут убить лишь из страха.
— Почему сейчас? Я уже давно в гостях у его светлости.
— Пришла пора понять, что с тобой делать, чужестранка, — нехотя ответил Ярел.
— Я не некромант. Так называли людей с моим даром много веков назад. Теперь мы указывающие. Но между нами огромная разница. — Шерон взяла перо у Карии, покрутила его в руках, не ощущая ничего необычного. — Что теперь, господин? Я должна была почувствовать боль? Закричать? Рассыпаться пеплом? Или мертвым требовалось подняться из могил и восславить герцога Карифа?
Произнося эти слова, в который раз за день Шерон подумала, что порой она становится слишком похожа на Лавиани.
— Позволите? — Эль-Шельх осторожно забрал у нее «артефакт», достал из-за ворота халата круглое зеркальце, кряхтя опустился на колени и поджег перо. Пламя стало синим, и Шерон почувствовала, как мурашки пробежали по ее спине.
Никто не дернулся, не закричал. Не удивился.
Перо сгорело с противным запахом, пепел отразился в зеркале, и мужчина с разочарованием произнес, несколько раз кашлянув перед этим:
— В книгах написано, что зеркало мутнеет. Но оно осталось прежним. Прошу меня извинить, но моя книга, кажется, ошиблась.
— Ничего, почтенный, — успокоила его Кария. — Вы все равно оказали его светлости большую услугу своей старательностью. Уверена, он это оценит. А отсутствие результата в нашем случае тоже результат. Думаю, вы можете вернуться в покои Приема и отдохнуть. Распорядитесь, чтобы гостя герцога встретили как подобает.
— Вы очень любезны. — Толстяк поклонился женщинам, помешкал мгновение, поклонился и Шерон, а затем посеменил за одним из гвардейцев.
— Синее пламя. — Указывающая сложила руки на груди. — Вы не удивились, увидев его. Значит, поняли, что оно со мной не связано. Вряд ли во дворце асторэ или шаутт. Полагаю, заблудившийся из зверинца герцога выбрался на волю. Как давно?
— Уже больше четырех лет.
Она втянула воздух сквозь сжатые зубы, словно ей стало больно, но нельзя кричать. Четыре года! Четыре! Шестеро! Они совсем не оценивают риски.
— Это долгий срок. Вы могли отправить в Летос письмо для нашего герцога, и он бы прислал вам кого-то из указывающих. Зачем так тянуть?
— Нам нужна помощь, Шерон, — вместо ответа сказала алагорка.
Даже удивительно, что они все же решились ее попросить.
— Хорошо. Я помогу.
— На каких условиях?
Шерон подумала, насколько же жители Карифа отличаются от ее соотечественников. Всегда ищут подвох.
— Нет никаких условий, Кария. Я — указывающая, мой долг — отправлять заблудившихся на ту сторону. Но мне нужны подробности произошедшего.
— Он вырвался из клетки, — сказал Ярел, — когда мастера собирались повесить ему цепь на ногу. Мы изолировали крыло Скарабеев. Теперь он там.
— Вы видели его после этих событий?
— Несколько раз, со стен, в ночное время, сразу после случившегося. А потом нет. За все время никого. Многие полагают, что он давно сдох.
— Мертвый не может умереть. Ему не нужна еда, чтобы «жить». И пламя все еще горит синим, значит, не нашлось того, кто бы отправил его на ту сторону. Он все еще внутри. Сколько человек погибло прежде, чем вы закрыли двери?
— Девять. Стольких мы недосчитались.
— Был день?
— Вечер.
— Уже стемнело?
— Да.
Шерон сделала выводы из услышанного.
— Сколько из девяти были детьми?
— Это так важно?
— Раз я спрашиваю, то да. Важно.
— Ни одного, насколько я знаю.
— Что-то подозрительное после этого случалось?
— Никто не пытался покинуть территорию крыла Скарабеев, если ты об этом, женщина.
— А проникнуть туда?
Ее вопрос заставил воина хмуриться:
— Его светлость приказал разобраться с проблемой, и я пошел вместе с моими солдатами.
Указывающая новым взглядом посмотрела на человека, который хотел отправить ее к палачу. Он безусловно храбр и, вне всякого сомнения, не слишком умен.
— Сколько не вернулись?
— Двенадцать.
— Это было днем?
— Да, Шерон. Днем. В полдень. Мы не идиоты, знаем легенды. Убитые заблудившимся ночью сами становятся заблудившимися.
— Ничего вы не знаете! — Указывающая до боли сжала кулак, так что кости гранями врезались ей в ладонь. — Вы предоставили им лишь дополнительный материал из костей и плоти. Скольких вы видели?
— Каждый из выживших говорит о разном количестве. От трех до… бесконечности. Я видел двух, одного мы убили.
— Их нельзя убить мечами. Вы просто обездвижили его на какое-то время. Насколько большая территория?
— Большая, — вклинилась Кария. — Раньше крыло Скарабеев относилось к Женскому Углу. Три отдельно стоящих здания. По пять этажей, много помещений, закрытые дворы, которые не просматриваются со стен. Три сада, восемь бассейнов.
— Подземелье?
Кария вопросительно посмотрела на Ярела, прося его продолжить.
— Да. Есть подвалы.
— Из них можно попасть в другие части дворца?
— Нет.
— А в город?
Шерон заметила его колебание.
— Нет. Нельзя. Мы завалили все проходы, поставили решетки. Крыло полностью изолировано от внешнего мира.
— Как часто вы проверяете эти решетки?
— Несколько раз в неделю. Все цело.
Теперь она кивнула с одобрением и даже улыбнулась, довольная тем, что они осознают хоть какую-то грань опасности.
— Очень хорошо. Полагаю, там будут помещения с запертыми дверьми. Есть шанс, что в одном из таких может быть заперт заблудившийся.
— Каким образом он туда попал?
— Если человека смертельно ранил мертвый, но жертва успела спрятаться и запереться до того, как погибла, например. У нас в Нимаде такое случалось. Мне нужны ключи.
Ярел щелкнул пальцами, и один из гвардейцев сорвался с места, побежав выполнять поручение.
— Есть что-то, что я еще должна знать?
— Ничего не приходит на ум.
— Тайные ходы? Комнаты, которые так просто не увидишь?
— Да, — признала Кария. — Есть секретный ход из музыкального зала в часовню Шестерых. Попасть туда можно, если за резной перегородкой в виде леопардов нажать на третий снизу камень.
— Мне нужна моя сумка.
— Получишь, когда войдешь туда. — Ярел мотнул головой в сторону ажурной решетки. — Но есть условия, Шерон.
— Вот как? — Она позволила себе вежливую насмешку. — Мне кажется, в данной ситуации именно я должна ставить условия?
— Действительно, — согласилась Кария. — Мы не смеем требовать, раз ты готова нам помочь. Ведь так?
— Не хочу перечить достойным дамам, но Бати считает, что это вопрос безопасности. А я подчиняюсь его приказам, — вкрадчиво произнес Ярел, но понимания у женщин не нашел.
— Разве Бати не служит герцогу? — внезапно спросила карифка, ловя одобрительный взгляд Карии.
— Да, это так, но…
— «Но»? — Она подошла к воину, хрупкая, невысокая, и привстала на цыпочки, внимательно заглядывая ему в лицо. — У каждого из нас своя задача, почтенный Ярел. Каждый из нас служит ему. Ты правда хочешь выполнить приказ Бати и не выпускать нашу новую подругу из крыла, пока горит синий огонь? Поспорить со мной?
— Нет. Не хочу. Только не с вами, госпожа Яс.
— И покончим с этим. Когда ты собираешься начать, Шерон?
Девушка снова проверила, как высоко в небе солнце.
— Сейчас. У меня есть около шести часов до того, как наступит ночь.

Глава одиннадцатая
Крыло Скарабеев

Хозяева мертвых, сиречь некроманты, живут точно собаки, безродные псы, нарушающие законы Шестерых, преступающие через чужие жизни, наделяющие жизнью то, что уже мертво. Они против мира, что есть у нас благодаря великим волшебникам и желают лишь хаоса и власти, и юг захвачен ими. Их цель — превратить Единое королевство в кладбище и повелевать костями. Они не помогают людям, не имеют сострадания, не ощущают любовь и никогда не сомневаются в том, что делают. Нет более мерзких существ, чем они. 
Почтенный Даус, профессор Каренского университета. 125 год до начала Катаклизма  

Она находилась в маленьком ромбовидном дворике, окруженном со всех сторон высокими стенами. За спиной была решетка, которую Кария закрыла, стоило лишь девушке войти на территорию крыла Скарабеев.
Через тридцать шагов двор заканчивался проемом, ведущим к…
Впрочем, Шерон не знала, куда он ведет, и не спешила проверять. Прежде чем бросать в море камень и тревожить уин, стоит подготовить гарпун.
Одна из ее игральных костей, точно собака, сторожила проем, другая не отставала от девушки, каталась за ней, словно привязанная, чем, наверное, будоражила зрителей.
А зрители присутствовали. Шерон знала, что на стенах находятся солдаты и они (возможно, вместе с дамами, что ее сюда привели) наблюдают за каждым движением указывающей.
Ее жизнь оказалась предопределена с самого рождения. Как и большинство женщин Нимада, она должна была растить детей, прясть шерсть, ездить на осенние ярмарки, чинить сети, приводить дом в порядок к долгим темным зимам и ждать мужа, ушедшего на промысел в море.
Девочка готовилась к этому. Ее готовили. Мать, пока не ушла на ту сторону, оставив с отцом. И он тоже старался, нашел Аушу, тогда еще совсем не старую и здоровую, согласившуюся заботиться о ребенке.
Но все изменилось, когда в Шерон проснулся дар и за ней пришел Йозеф.
Она научилась писать, читать и благодаря книгам узнала о целом мире. Учитель рассказал о правилах, что действуют ночью, и том, как войти в дом с синими фонарями и выйти из него живой. А еще он тренировал ее память, заставлял заучивать целыми страницами порой совершенно странные и абсолютно ненужные вещи (которые потом не раз и не два спасали ей жизнь во время ночных дежурств на пустых, увитых дождем улицах Нимада).
Теперь Шерон была как никогда благодарна наставнику за все его старания. За то, что в ней жил опыт указывающих, накопленный и бережно сохраненный поколениями, существовавшими до нее.
Сейчас она держала в уме сложную схему, одну из тех «странных вещей», что когда-то Йозеф убедил ее запомнить.
— Это важно, — сказал он, заваривая горький девясил и рассеянно помешивая ложкой в котелке, поглядывая, как девочка-подросток склонила голову над старой, пожелтевшей бумагой.
— Клара сказала, что столь сложные конструкции не использовались на Летосе уже сотни лет. Мы ловим заблудившихся не позднее трех-четырех дней с момента их появления. Обычно раньше. А это… это же для тех, кто существует в мире живых долгие годы.
— Клара… — вздохнул старик. — Вечно она портит молодежь тем, что изучать некоторые вещи не надо, потому что они не пригодятся. Ты уже входила в дома с синим огнем, Шерон. И должна понимать, что не всегда все получается так, как задумано. Зимой, когда дороги закрыты, на дальних фермах может случиться что угодно, и мы обычно узнаем об этом к поздней весне. Пока людям везет, но следует учитывать и плохой исход. Даже если этот опыт не пригодится тебе, возможно, он спасет жизнь тому, кто станет твоим учеником. Так что смотри внимательно, а потом зарисуй.
— А если я допущу ошибку? — Она знала, что Йозеф не терпит, когда она ошибалась.
— Если так случится, ты нарисуешь ее еще раз. И еще. Пока не запомнишь.
И девочка запомнила, хотя для этого потребовалось почти пять месяцев. Но даже сейчас, спустя годы, Шерон прекрасно знала, что следует делать.
Заходя в клетку со львом, как назвал это место Ярел, она потребовала дать ей гвозди и молоток. Теперь у нее был целый холщовый мешок с гвоздями, которые во многих местах проткнули ткань, торчали из нее, напоминая странного уродливого ежа.
Девушка вбивала их в землю, между мелких потрескавшихся плиток, которыми был выложен двор. Ей даже не понадобилось натягивать нитки, размечать территорию на квадраты, чтобы не ошибиться с правильным переносом схемы в реальный мир. На глазомер Шерон никогда не жаловалась и соблюдала все нужные расстояния между «маяками».
Ей понадобился час времени и семьсот сорок девять гвоздей, чтобы завершить работу. Достав стилос из сумки, девушка коснулась начальной точки всей сложной конструкции, и металл отозвался тихим звоном. Но едва он стих, «гостья» герцога разочарованно нахмурилась.
Она ошиблась.
Пришлось вытащить и забить гвоздь снова, чуть глубже и левее прежнего места.
Теперь звук не пропал, металл продолжал издавать его, словно поющий без устали соловей. Она ударила стилосом по следующему, третьему, четвертому, двадцатому, сотому, пока весь двор не заполнила сложная мелодия, точно кто-то провел ловкими пальцами по множеству струн, которые продолжали рождать мелодию даже после того, как музыкант ушел.
Слабее. Громче. Слабее. Громче. Металлическое дыхание, пульсация стального сердца множества сотканных в единое целое.
Ее беспокоило то, что она узнала от карифцев.
Девять погибших от зубов заблудившегося. Вместе с ним — десять. Прорва. Она никогда не сталкивалась с таким количеством.
Заблудившиеся умны, умнее волков. Они могут прятаться, выжидать, отступать и искать возможность напасть в самый неожиданный момент, порой из засады. Единственное, что играет ей на руку, они никогда не действуют сообща, в стае. Если только не окажутся рядом, тогда бросятся на нее одновременно.
Сейчас больше всего ее заботило время. Слишком долгий срок прошел, и здесь, скрытые от чужих глаз, никем не потревоженные, они могли сильно измениться. Вне всякого сомнения, ей придется столкнуться не только с обычными заблудившимися, но и теми, кто успел подвергнуться Перерождению.
— Ну, приступим, — выпрямляясь, сказала костям девушка, и те оказались возле ее ног, готовые следовать, защищать и помогать своей хозяйке.

Казалось, что это место заброшено столько же веков, сколько и Талорис. Все растения в саду погибли, бассейны пересохли, их частично засыпало песком после накрывавшего город ирифи. Песка было так много, что он проник в коридоры и комнаты, ссыпался с перил и ступеней, скрывал бурые пятна крови, но не мог обмануть Шерон, которая чувствовала смерть, случившуюся здесь.
Люди умирали страшно, их раздирали волчьими зубами, и холодок их страданий щекотал ей позвоночник, заставляя кожу покрываться мурашками. Она старалась не думать, что эти мурашки и этот холодок вызывают в ней странное удовольствие, словно она наслаждалась чужой гибелью. Именно от подобного предостерегал Мильвио.
Толстый слой белой пыли лежал на мебели, покрывал разбросанные свитки, упавшие бутылки, порванные занавеси, выбитые, лежащие на полу двери, ступени, расколотые цветочные горшки. На стенах осталась копоть от давних пожаров из-за перевернутых курительниц. Кое-где огонь поглотил целые залы, вместе с мебелью, а одна лестница, прогорев, обвалилась, отрезав подъем на третий этаж. Зато уцелели витражи, и солнце, проникая через них, насыщало безрадостное место хоть какими-то красками.
Крыло Скарабеев больше напоминало крепость в сердце дворца, отрезанную от основной части отвесными гладкими стенами, решетками, опорными башнями и мостами, сейчас разведенными. Ни один из заблудившихся никогда бы отсюда не выбрался, если, конечно, не отрастил крылья.
Три пятиэтажных здания, соединенных между собой крытыми переходами, дворы-колодцы, странные тупики-площадки для уединения в маленьких беседках, павильоны со стеклянными потолками и…
Никого из живых.

…Она знала об опасности, но все равно не рассчитывала на столь «теплый» прием.
Двенадцать заблудившихся меньше чем за час.
Один из них едва не разорвал ей горло, упав с потолочных балок на плечи. Она убила его, ребенка, которого, по словам проклятого Ярела, здесь быть не должно.
Шерон поверила ему и теперь понимала, что все ее расчеты оказались не верны. Та сторона влияет на детей иначе, чем на взрослых. А эти дети, в свою очередь, влияют на других мертвых.
Они точно дрожжи, вызывающие Перерождение, ускоряющие его. И заставляющие таких созданий впадать в глубокую спячку, порой на долгие годы, до тех пор пока не появится нечто новое, куда более опасное, чем просто тварь с волчьими зубами.
Йозеф учил ее, что, если случится нечто подобное, ребенка следует отправлять на ту сторону самым последним, иначе все те, кто дремлют, пробудятся мгновенно. Но у нее не оставалось выбора, и, сбросив его со спины, Шерон окутала маленькое тельце белым светом, отправляя на ту сторону.
Плечи горели от глубоких царапин, а девушка бежала вперед, как можно дальше от места, где убила это существо, слыша, как нечто большое ломает стену, ворочается и пытается выбраться из своей берлоги.
Шерон обманули. Легко и без малейших сомнений. Назвали куда меньшую цифру погибших, не упомянули детей… Заблудившихся не десять и даже не пятнадцать. Она чувствовала их, выходящих из спячки во всех зданиях, на всех этажах. Двадцать, а может, и тридцать.
Девять чудовищ или тридцать — для жителей Небесного замка, да и для многих в Эльвате, подобные «мелочи» недостойны внимания, если рисковать придется не им. Указывающая подумала, что слишком доверяет словам людей по старой привычке, хотя Лавиани предупреждала ее, и предупреждала не раз, что на материке иные законы и правила. Иное отношение, казалось бы, к понятным и верным вещам.
Уроженец Летоса знает, что его ложь указывающей — может стоить ей жизни, если она войдет в дом, где скрываются заблудившиеся, не догадываясь, что там ждет. И он никогда не солжет, стараясь защитить и спасти ее — как она спасает его и его дом. Новым же «друзьям» совершенно все равно, что с ней случится. По сути, если называть вещи своими именами, Шерон отправили на смерть, руководствуясь лишь равнодушным расчетом: «получится убить мертвых — замечательно, а нет — так одним погибшим больше, одним меньше — никто не станет по ней плакать».
Возможности любого указывающего не беспредельны. В Нимаде долгие годы никто одновременно не сталкивался больше чем с четырьмя заблудившимися. Она же убила уже двенадцать и чувствовала слабую тянущую боль в позвоночнике. Силы заканчивались, а те, кто жил в крыле Скарабеев — нет. Ей следовало уйти и отдохнуть, но Шерон отчего-то не сомневалась, что, когда она вернется назад, решетка окажется заперта, а слова Яс останутся лишь словами.
Не в правилах Шерон было отступать, пускай сейчас она и испытывала страх перед неизбежной неудачей. Йозеф учил ее иному: никогда не бросать работу и доводить дело до конца. Этим она и собиралась заняться. Указывающая перестанет уважать себя, предаст доверие учителя, если попытается все бросить.
…То, что пробудилось, сейчас шло по ее следу, с трудом протискиваясь в тесном пространстве, высекая из камней пыль острыми плечами и гребнистой головой — и нагнало ее в зале, полном зеркал и пыли.
Дробитель костей.
Он сильно отличался от того, с которым девушка сражалась в день, когда познакомилась с Тэо и Лавиани. Там была переходная форма, «молодая особь», здесь же на нее вылетело матерое чудовище, о подобных она читала лишь в книгах.
Слишком крупный, с вытянутым лошадиным черепом, в котором едва угадывались человеческие черты, массивными плечами и широкими ладонями, раскалывающими одним ударом мраморные плиты.
И снова Шерон поняла, что ей лгали. Подобное Перерождение занимало не четыре года. Гораздо дольше, больше десятилетия, но им проще было соврать, чем признать правду, не дав ей возможности подготовиться к встрече со столь опасным противником.
Для своих габаритов чудовище двигалось на удивление проворно и быстро. Указывающая тут же отступила в дальний коридор, свистом заставляя кости не лезть в прямую схватку, отойти, чтобы они не тратили ее силы в бою.
Дробитель бросился следом, буквально ввинчиваясь в слишком узкое для него помещение. Шерон, развернувшись, швырнула в него белым светом, но тот стек с бронированного корпуса, точно вода, затрещал молниями по полу и растаял.
В принципе она этого и ожидала. То, что подходило против заблудившегося, не было достаточным для измененных. Однако она все равно атаковала еще, видя, что на этот раз сорвавшийся с руки свет — бледный и совершенно слабый.
Ее дар стремительно истощался.
Девушка юркнула в ближайшую дверь, пробежала через зал, оказалась в следующем, из которого лестница вела на третий этаж. Спустилась по ней, прыгая сразу через несколько ступеней, а над ней грохотало и гремело, пока дробитель крушил стены в тщетной попытке добраться до человека.
У Шерон кружилась голова, появилась тошнота, боль отдавалась в позвонках при каждом шаге. Любая сила имеет свой предел, а она потратила слишком много, сражаясь с заблудившимися. Ей срочно был нужен отдых.
— Найдите убежище! — приказала она костям, и те понеслись по коридору, заглядывая в каждое помещение.
Наверху внезапно все стихло, и это ей совсем не понравилось. Она знала, что начинается игра в кошки-мышки. Кости метались по полу из стороны в сторону, укатывались далеко вперед, возвращались, проводя ее через незнакомые помещения, показывая безопасную дорогу. Некоторые двери оказались заперты, и сейчас у нее не было времени подбирать ключи из связки, что ей дали.
Шерон знала, что дробитель не отступит. Будет искать ее, пока не найдет, даже если это займет и день, и два. В прямом столкновении, особенно если подпустить его к себе слишком близко, это станет смертельной ошибкой.
Ученица Йозефа осторожно кралась, стараясь не шуметь, наступать на песок, глушащий шаги, озиралась по сторонам, отмечая каждую тень, каждый закоулок, где могла скрываться угроза, мучительно размышляя, как решить задачу и победить эту тварь.
Самый простой способ — заманить на гвозди, в ловушку, подготовленную специально для того, кто прошел Перерождение. Проблема лишь в том, что второй раз за день создать такую же она не сможет, а ей теперь следует учитывать — здесь за долгие годы мог появиться не только дробитель, но кое-кто похуже.
Куда сложнее — победить его в бою. Единственный способ схватки — наносить одиночные удары, затем отступать, а потом снова атаковать. Он не должен схватить ее, не должен загнать в тупик, ей не должны мешать другие заблудившиеся. Очень много факторов, играющих против нее. Подобное можно проворачивать, если ты полон мощи, бить дробителя светом, пока его надежный панцирь не лопнет.
Кости впереди резко скакнули вверх, точно испуганные зайцы, стукнулись друг о друга, высекая вспышку и предупреждая — за мгновение до того, как из-за угла на нее прыгнул заблудившийся.
Он вытянулся в воздухе в одну линию, как охотящийся карифский кот, но свет «ослепил» его и прыжок вышел неточным, достаточно неточным для того, чтобы Шерон проворно упала, по инерции скользя на гладком полу, а страшное существо пролетело над ней.
Этого заблудившегося тоже затронуло Перерождение — ему было тяжело стоять ровно, поэтому, приземлившись, он развернулся на четырех руко-лапах, подобравшись для нового прыжка.
Указывающая не смогла вызвать сияние на предплечье, дар истощился как никогда прежде, так что пришлось швырнуть стилос. Она промахнулась, а затем потолок над заблудившимся лопнул, и сверху рухнуло огромное грузное тело, подминая его под себя.
Шерон не собиралась смотреть, что случится дальше и сочла за лучшее бежать прочь. На ходу сунула руку в сумку, во внутренний карман, достала рыбьи косточки, широкие и плоские. Воткнула первую между дверным косяком и стеной, заметив, что та сразу же начала тлеть. Подскочила к окну, распахнула тяжелую раму, выбравшись на карниз, оглядела улицу.
Довольно быстро смеркалось, в дальней части маленькой площади, там, где под высохшими персиковыми деревьями стояла красивая беседка, мелькнул стремительный темный силуэт. А потом еще один. И еще…
Вся территория кишела тварями.
Дробитель между тем вошел в раж, круша все, до чего дотягивались его лапы, но рыбья кость не давала ему почуять девушку.
Шерон свесилась с карниза, разжала пальцы, приземляясь на камни, благо высота позволяла, вытянула руку, ловя упавшие на ладонь игральные кубики, и метнулась в соседний корпус. Она нашла укромный уголок на первом этаже, перед этим едва не врезавшись в спину невысокой заблудившейся, лишь чудом не заметившей ее.
Спряталась в комнате, между кроватью и выбитой дверью, воткнув в косяк еще рыбью косточку, скрывая свое существование от тварей, пробужденных той стороной.

Дробитель искал ее. Она слышала тяжелые шаги на улице, затем он вырвал одно дерево, швырнув его в стену, надеясь спугнуть ее, заставить себя обнаружить. И затих, но указывающая знала, что враг где-то близко, просто выжидает, возможно, даже под окном комнаты, в которой ей приходилось прятаться.
Шерон потерла лицо ладонями, пытаясь собраться с мыслями. Заблудившихся оставалось слишком много, и между ею и ими была лишь рыбья косточка, которая медленно тлела, уменьшаясь в размерах. Разорванная когтями рубашка пропиталась кровью, и девушка сняла ее, быстро растянув шнуровку, поставила на пол два маленьких пузырька из сумки.
Эти целебные настойки она сделала сама по старым рецептам Нимада. Первая — из лишайника с больших камней на вересковых пустошах возле древнего замка. Пробка у пузырька давно присохла, и указывающей пришлось приложить усилие, чтобы вытащить ее, чувствуя на коже редкие капельки крови, стекающие вдоль позвоночника к пояснице.
Вторую, из луговых трав, она собрала во время путешествия по Накуну вместе с «Радостным миром», и Лавиани, понюхав сбор, одобрительно кивнула.
— Интересное сочетание, девочка. Никогда бы не подумала, что оно эффективно от ран.
— Не от ран. От той стороны, что может оказаться в них.
— Надеюсь, никому из нас такое не пригодится.
Сейчас ей казалось, тот разговор происходил не год назад, а в прошлую эпоху, так давно это было.
Когти заблудившихся опасны, так что Шерон не мешкала. Опрокинула себе на плечи обе настойки и уткнулась лицом в колени, стараясь не издавать никаких звуков. Боль была обжигающей, в царапины точно углей напихали, и она не видела, как над ее спиной мерцает мягкий белый свет, раскрывающийся точно огромные стрекозиные крылья. Лишь через несколько долгих минут боль пошла на убыль.
Щеки намокли от слез. Дрожащими пальцами она нашарила в сумке перламутровую коробочку размером не больше золотой марки, открутила крышку и, взяв щепотку пудры из перемолотой белой водоросли, посыпала на царапины.
Все. Теперь, если там и был яд, он ее не убьет. И та сторона не проникнет в ее кости.
Она сняла с шеи платок, сложила вдвое, приложила к царапинам, вновь надела порванную рубаху.
— Ну же, — тихо сказала Шерон, глядя на свое левое запястье. — Давай. Не время для слабости!
Но свет не вернулся.
Она покосилась на рыбью косточку — от нее осталась лишь половина. Есть еще одна, а когда кончатся все, будет очень плохо.
Шерон понимала, что, по сути, она обречена. Мертва. Скоро заблудившиеся обнаружат укрытие, и без способностей, без стилоса, без всего того, что делает ее указывающей, она не сможет им противостоять.
Было страшно от этой беспомощности, а еще в ней просыпалась злость. На то, что ей не сказали правду. Шерон не желала умирать, она была нужна слишком многим. Найли, Мильвио, Лавиани, Нимаду. И ее работа все еще оставалась не сделана, а поэтому решение, которое в другое время вызвало бы у нее сомнение, колебание, оторопь и даже отвращение — далось легко.
К Скованному это все! К шауттам правила! Видят Шестеро, ей не оставили иного выбора. Знай о том, что здесь случилось, сколько погибло, сколько времени прошло, она бы отказалась помогать, убедила их, чтобы отправили просьбу на Летос, и тогда несколько указывающих смогли бы справиться с задачей, которую пыталась решить она одна и… потерпела поражение.
Но теперь Шерон, точно дикая кошка, вцепилась когтями в возможность — и собиралась исполнить задуманное.
Сначала она планировала вернуть потерянный стилос. За месяцы жизни по соседству с кладбищем Шерон научилась воздвигать между собой и мертвыми непроницаемую плотину, за что стоило благодарить Мильвио. Она освоила умение «не видеть» тех, кто лежал в могилах, «забывать» о них и том голоде, что дремал в ее желудке и порой ночами заставлял сжимать зубы так, что, когда девушка просыпалась, у нее болели челюсти.
Несколько раз глубоко вздохнув, словно перед затяжным нырком на глубину, она разрушила собственноручно созданную плотину и потянулась невидимыми пальцами, обшаривая ярд за ярдом в поисках помощника.
Покойники в крыле Скарабея присутствовали. Она чувствовала по меньшей мере четырех, хотя, по словам Ярела (которым не стоило доверять), их должно было быть как минимум двенадцать. Шерон знала, почему ощущает меньше — Перерождение захватило мертвую плоть, используя ее. Остались лишь те, кто был не пригоден, не найден или же… тому, кто изменился, больше не требовались чужие останки.
Ее «пальцы» наконец-то нащупали первого мертвого. Совсем близко, всего лишь на этаж выше того места, где она пряталась. Он был «острым» точно пустынная колючка, с тысячью «шипов», торчащих в разные стороны. Пришлось взять  его «ладонями», а затем сжать что есть силы и, не удержавшись, громко (слишком громко для этого места!) вскрикнуть, когда «шипы» пронзили ее сознание.
На голову натянули плотный мешок, Шерон обволокла вязкая темнота, в которой алой ниткой в такт биению сердца пульсировала боль, пробуждая нечеловеческий голод. А затем появилось второе зрение. Одна часть ее «я» сидела в комнате и смотрела на тлеющую рыбью косточку, когда другая взирала на мир чужими глазами.
Она распахнула чужой рот в беззвучном крике все еще не стихающей боли, попыталась встать, но получалось плохо. Указывающая больше года не касалась этой стороны своей силы и так же легко, как в Шой-ри-Тэйране, управлять у нее не вышло. А еще ученица Йозефа никак не могла понять, почему все пространство вокруг перетянуто толстыми стальными прутами.
Наконец девушка догадалась, что находится в гигантской куполообразной клетке. Пришлось сопоставить размеры комнаты, окон и мебели, чтобы осознать, что она такое.
Птица. Певчая птица, умершая от голода во дворце.
Подобное тельце, да еще и запертое, совершенно бесполезно, так что Шерон вырвала из себя эту чужую не-жизнь, потянулась дальше. За соседний корпус, в сад, где ее ждал кто-то еще.
На этот раз темнота длилась куда меньше. Мумифицированные на солнце останки несчастного, чьи ноги были придавлены рухнувшей гранитной стелой.
«Защищай меня», — мысленно сказала ему Шерон, но, к ее удивлению, он не отреагировал так, как прежде делали другие. Зрение то появлялось, то гасло, отчего в желудке пульсировали горячие волны, и девушка, не удержавшись, сплюнула слюну, так ей хотелось есть. Слуга же двигался медленно и сонно.
Она понимала, почему так тяжело сохранять контроль над чужим телом — в отличие от прошлых раз, этот умер уже давно и теперь «пробуждался». Все, что Шерон сейчас делала, казалось ей отвратительным, насмешкой над законами Шестерых, а это тоже нарушало связь между ними, так что она постаралась забыть о том, что правильно, и продолжила подчинять чужое тело, словно наездник одичавшего коня.
Он не мог выбраться из-под стелы, и пришлось отдать ему новый приказ:
— Ешь!
И мертвый, неестественно вывернувшись, начал перегрызать собственные ноги, чтобы обрести свободу.
Контролируя его, Шерон попыталась нащупать еще одного, на крыше. Но с разочарованием отступила уже через несколько минут. Скелет. Девушка могла вселиться в эти кости, но не могла заставить их двигаться. Ее жалкого опыта на подобное не хватало.
Не важно, есть еще один, самый дальний, которого она едва-едва ощущала. Она никак не могла зацепиться  за него, тыкаясь из стороны в сторону точно слепая. Наконец нащупала женщину, в тайном ходе, о котором говорила Кария. Несчастная спряталась от заблудившихся, но не смогла выбраться, оказавшись в ловушке.
Еще одна голодная смерть.
Когда Шерон подняла ее, пришлось поломать голову, чтобы найти замаскированный рычаг, открывавший панель выхода. Он обнаружился под самым потолком, практически утопленный в стену. А затем, выбравшись, она оказалась нос к носу с заблудившимся.
Мертвые не интересуют тех, на кого охотилась указывающая. Так что ее служанка спокойно начала выполнять то, что ей приказали — искать дробителя.
Первый мертвый разобрался с ногами и теперь на руках со всей поспешностью полз туда, где Шерон оставила стилос. Косточка почти перестала тлеть, вынуждая использовать последнюю, лежавшую в сумке.
Шерон тяжело было сосредотачиваться из-за тройного разделения зрения. Приходилось одновременно контролировать двоих, да еще и игральные кости, которые теперь указывающая накачивала своей новой силой, так что их грани медленно начали насыщаться белым светом.
Долгих десять минут понадобилось женщине, чтобы обнаружить затаившегося хищника. Дробитель массивной статуей сидел в узком проходе между двух корпусов, из которого просматривалась площадь и все выходы. Он был умен, как умен опытный зверь, терпеливо подстерегающий спрятавшуюся жертву, знающий, что рано или поздно ей придется выйти из укрытия.
Когда переродившийся увидел силуэт мертвой, то встрепенулся, реагируя на движение, чуть приподнялся, но, поняв, что перед ним не та, кого он ждал, вновь застыл. Чтобы его не тревожить, Шерон заставила умершую сесть на корточки и не шевелиться. Пока ей нужно лишь наблюдать за ним.
Безногий тем временем забрался по лестнице на второй этаж и рылся среди обломков рухнувшего потолка. Стилос был где-то там, и девушка заставляла слугу поторапливаться. Наконец мертвые пальцы нащупали оружие в серой пыли, под кусками штукатурки.
— Спешите, — сказала она, и игральные кости покатились прочь.
Безногий полз в нужном направлении, отчаянно работая руками и держа стилос в зубах. Она все время контролировала его в пространстве, чтобы вывести к нужной точке.
От косточки оставалась четверть, следовало торопиться.
Кубики подкатились к мертвой женщине, и та взяла их в руку, сжимая в кулак, отчего плоть на ее пальцах тоже начала насыщаться белым светом. Это не укрылось от внимания дробителя, и тот поднялся, пытаясь понять, что происходит.
Оживший труп не казался ему опасным, но белый свет вызывал тревогу. В нем была новая сила Шерон, и она передавала ее служанке, вливая до того шаткого предела, когда мертвая оболочка едва могла удерживать в себе столько мощи.
Указывающая упала на пол, выгибаясь дугой, ногтями впиваясь в собственные ладони, потому что мертвая теперь была точно большая ядовитая змея, схваченная за хвост и пытавшаяся то ли вырваться, то ли укусить охотницу. И Шерон чувствовала, как «хвост» выскальзывает из рук, а зубастая пасть почти дотянулась до лица.
Девушка теряла контроль над своей служанкой, а потому не мешкала и бросила ее вперед, навстречу дробителю. Мертвая уже вся сияла белым светом, и плоть ее таяла с каждым шагом.
Дробитель сам себя загнал в ловушку, коридор оказался слишком узок, позади твари стена, и избежать встречи с сияющим телом не было никакой возможности.
Бег, прыжок, крепкие объятия мертвых рук, оплетающих чудовищную голову.
Шерон шевельнула мизинцем, высвобождая силу, заключенную в марионетке. На мгновение ночь стала белой, даже сквозь сомкнутые веки, даже через чужие глаза. Загремел тяжелый гром, ударивший в стороны, сминая ближайшие к нему преграды, руша колонны, карнизы и выбивая каменную крошку из поверхностей.
И девушка бросила в атаку Безногого.
Он ждал на втором этаже, возле выбитого теперь окна, и, получив приказ, встрепенулся. Перевалившись через подоконник, рухнул на загривок оглушенного дробителя, с которого свет сжег всю его броню.
«Руками» Шерон Безногий воткнул стилос в незащищенную спину врага, и тот тысячью белых искорок рассыпался по крылу Скарабея.

Она немного жалела, что мертвая погибла при взрыве, с ней бы вся охота продвигалась гораздо быстрее. Теперь же приходилось перемещаться ползком, это тратило драгоценные минуты и съедало силы.
Конечно же все прошло бы куда легче, если бы Шерон осмелилась дать Безногому чуть больше воли, а не держала его на коротком поводке.
Но она боялась, что потеряет над ним контроль, а тело оказалось слишком хрупким для неопытного некроманта, чтобы затем обуздать его во второй раз. Совершенно незаметно для себя ученица Йозефа стала Безногим, ощутила его руки, его сводящий с ума нечеловеческий голод и ненависть, которую он испытывал к той, что пробудила его, подчинила себе.
Он был псом, опасным и диким, который с удовольствием бы разорвал ее на части, если бы магия дала ему такую возможность. Шерон — Безногий хотела убить себя, но могла лишь ползти и делать то, что приказывают.
Игральные кости сейчас стали ее ищейками. Они вели за собой, показывая мертвому правильное направление. Кубики находили чудовищ, а Шерон руками Безногого отправляла их на ту сторону, втыкая стилос в созданий, которые никак не реагировали на мертвеца, считая его не больше чем предметом.
Приходилось признать, что в данной ситуации она нашла относительно легкий способ решения проблемы, хотя и чувствовала, что лихорадка, так долго спавшая, вновь начинает пробуждаться. Побочный эффект дара некромантов, и не было на свете того, кто бы мог научить ее справляться с этой болезнью.
Девушке потребовалось два часа, чтобы найти и разобраться с оставшимися заблудившимися в крыле Скарабеев.
Сорок два создания — гораздо больше, чем когда-либо убивали указывающие за одну охоту.
Когда все закончилось, она осторожно поднялась, выйдя из укрытия. Ученицу Йозефа пошатывало, голова кружилась, и она увидела себя зрением Безногого, ждавшего за углом.
Очень уставшая, как будто высохшая, ее бил слабый озноб, одежда порвана, в бурых пятнах, испачкана песком. Скулы стали острее, темные торчащие в разные стороны волосы поседели от серой пыли, на губах и подбородке уже успела засохнуть кровь, и Шерон даже не заметила, когда в носу лопнул сосуд. Но хуже всего выглядели глаза — без зрачков и радужки, горящие белым светом и совершенно жуткие. Пожалуй, указывающая сама бы испугалась себя в иной ситуации.
Безногий, приподнявшись на локте, протянул истлевшую руку, отдавая стилос. Он выполнил то, что от него требовалось, больше был не нужен, но указывающая не спешила разрывать с ним связь. Ей следовало убедиться, что все действительно закончилось.
— Защищай меня, — сказала она, чуть «отпуская» контроль, давая ему возможность действовать самостоятельно и вполне осмысленно для той задачи, что ему назначила.
Он полз впереди, неприятно шелестя сухой плотью, порой скрежеща на камнях, когда касался их открывшимися костями. Чудовищный кладбищенский паук, находиться рядом с которым неприятно и хотелось только одного — заставить его замереть и больше уже никогда не просыпаться.
— Шестеро, к чему я пришла, — тихо прошептала Шерон.
Они вышли в горячую южную ночь, под бесконечный перезвон цикад и мерцание звезд. Девушка глубоко вдохнула и постояла несколько минут, прислушиваясь к умиротворяющим звукам, никак не сочетающимся с теми, кто несколько лет жил в этой части дворца.
Теплая ночь в середине месяца Меча, а на ее родине сейчас холодная золотая осень, море безумствует и норовит постучать в двери прибрежных домов. В данный момент герцогство Кариф и герцогство Летос были похожи лишь одним — и там и там появлялись заблудившиеся.
До арки она добралась без приключений, никто не думал нападать из мрака. Кости ждали здесь и с нетерпением, точно маленькая собачонка, попросились на руки. Она подняла их с земли, ощущая тепло, сохранившееся на гладких поверхностях.
— Спасибо.
Скатила в карман сумки, приказала Безногому оставаться на месте, вошла во дворик, где все так же перекликалась металлическая многоголосица вбитых ею гвоздей. Бросив взгляд через закрытую решетку, она увидела синие отблески пламени и с разочарованием закрыла глаза на несколько долгих мгновений.
Где-то скрывался еще один (или не один). Тот, кого она не учла и кого не смогли найти кости.
— Шерон! — окликнули с высоких стен, и она узнала голос Карии, удивляясь, что та все еще ждет ее. — Все в порядке?
Как забавно после той лжи, что кто-то интересуется посланной на смерть.
— Да! — крикнула она в ответ. — Мне нужна вода!
Практически мгновенно спустили флягу на веревке, и она напилась, полностью ее опустошив.
— Будь осторожна! — предупредила Кария.
Стрекот цикад в крыле Скарабеев больше не казался Шерон умиротворяющим, он скорее раздражал, мешал и скрывал те звуки, которые стоило бы слышать.
— Найди мне его, — сказала она, и Безногий тут же «ожил», пришел в движение.
Началась долгая охота.

Рассвет стремительно растекался по небу, точно розовое молоко. Шерон сидела на бортике пересохшего бассейна, уже дважды проваливаясь в скоротечный, тревожный сон, неспособная справиться с усталостью и лихорадкой.
Она никого не нашла и подозревала, что тот, кто прятался, играл с ней в кошки-мышки. Он оказался слишком хитер, и выманить его из логова не получалось.
— На что ты надеешься? — спросила Шерон, за неимением лучшего собеседника обращаясь к Безногому. — Что я сдамся? Оставлю все как есть и уйду? Понимаю тебя. Ты спал много лет, менялся, иначе бы не был столь умен, и вот пришла та, кто может тебя остановить. Неприятно. Но жизнь не самая приятная вещь, мой друг, и я упорнее тебя. И опытнее. Рано или поздно мы встретимся, как бы ты этого ни страшился.
Она направилась к подвалу, хотя уже проверила его. Вниз вела распахнутая настежь дубовая дверь, и прежде, чем начать спуск, девушка несколько раз провела ладонью по засову, оставляя на нем свой невидимый отпечаток.
Подвал, прохладный и темный, представлял из себя череду каменных мешков с покатыми сводами, отдельными камерами для хранения продуктов и хмельных напитков. Шерон по пути подхватила за изогнутую ручку один из глиняных сосудов с вином, сбила с него сургучную печать, вылила часть прямо на пол, а затем кинула в горлышко игральные кости, утопив их в напитке.
Внутренне она ликовала, так как к ней возвращалась та сторона дара, что была частью указывающей, а не некроманта. С каждой минутой у нее появлялось все больше возможностей закончить эту сложную работу.
На всякий случай, хоть и не рассчитывая на это, девушка проверила каждый закуток, по пути «запечатывая» стилосом проходы и коридоры, рисуя им черту, преодолев которую заблудивший выдаст себя. Ушла в самую дальнюю часть подземелья, туда, где люди обрушили своды, чтобы чудовища не прорвались на новую территорию. А когда вернулась назад, дрожа точно от приступа малярии, дверь наружу оказалась закрыта и не поддавалась.
— Попался! — сказала Шерон.
Он понимал, как действует засов, Перерождение научило его думать, рассказало, как запереть ее. Но не смогло предостеречь мертвого от того, чтобы он не коснулся его и не подцепил метку, оставленную указывающей, которая к тому же заранее подготовилась, чтобы выбраться из ловушки.
Безногий, все это время недвижимо лежавший на улице, пересек площадь и, спустившись к подвалу, отодвинул засов, выпуская ее.
Снаружи уже светило яркое солнце, оно поднялось над крышами заброшенной части дворца. Шерон, которую пробирал озноб, радовалась теплу, хотя оно и неспособно было выгнать последствия применения темной магии из ее костей. Указывающая подошла к ближайшему кустарнику, давно умершему от жары, сломала длинную колючую ветку и почувствовала, как та дрогнула, указывая правильное направление.
Они представляли собой странное и жутковатое зрелище: оживший мертвец без ног и растрепанная усталая девушка, размахивающая веткой, словно желая поймать ею ветер, а в другой руке держащая кувшин с вином.
Ей оставалось лишь радоваться, что внутренние части крыла Скарабеев не просматривались с внешних крепостных стен. Иначе, скорее всего, она бы не вышла за его территорию. Вряд ли люди герцога позволили бы жить настоящему некроманту.
Ветка билась в ее пальцах, точно удочка, на которую поймали палтуса, тянула вперед нетерпеливой охотничьей собакой — уже знакомыми коридорами, в зал в виде сердца, с высокими, очень высокими окнами, теперь разбитыми, отчего весь пол засыпало мелкими стеклянными осколками, раньше цветными, а сейчас красно-серыми, занесенными песком.
Шерон остановилась на входе. Нахмурилась.
Зал был пуст.
Совершенно.
В нем отсутствовала мебель, и заблудившемуся негде спрятаться. Она даже изучила огромную люстру под потолком, но там никого не нашлось. Груда тряпок в углу, в которых с трудом угадывались некогда дорогие ткани, тоже не могли его скрывать, слишком запыленные и нетронутые. Девушка поискала на песке следы, но не обнаружила их. Заблудившегося не должно быть здесь, если только он не умеет летать.
Шерон сделала шаг, ветка выгнулась дугой, сухо треснув, точно птичья косточка, сломалась, а охотница остановилась как вкопанная.
Ее магия не могла врать, ошибаться. Заблудившийся находился здесь. Но она не видела его.
— Вперед, — негромко произнесла она, отправляя Безногого на разведку и следя, как он исследует зал, продвигаясь все ближе и ближе к разбитым окнам.
Внезапно мертвый задел нечто, и воздух «поплыл», точно мираж в раскаленный полдень. Шерон, не колеблясь, что есть силы швырнула винный кувшин. Он разбился о невидимую преграду, лопнул маленьким белым солнцем. Игральные кубики, выпав из светила, ударили в то, что появилось из пустоты.
Создание оказалось настолько необычным, что девушка не могла поверить своим глазам. Больше всего оно напоминало насекомое-палочника. Серо-коричневое, долговязое и нелепо изломанное, высотой почти в шесть ярдов, с невероятно длинными и тонкими лапами, упиравшимися в стены, отчего тварь висела, не касаясь пола.
Ничего хотя бы отдаленно напоминающее человека в ней не осталось, Перерождение и чужие тела создали из заблудившегося кошмар наяву, куда более приемлемый для той стороны, но не для этого мира.
Такого не было ни в одной из книг, по которым она училась, это было нечто новое, а может, настолько забытое старое, что о нем не осталось никаких свидетельств со времен Катаклизма.
Поняв, что замечен, он гигантским тараканом рухнул вниз, соскальзывая со стен, и его передние конечности, состоящие сплошь из острых костей, размолотили Безногого точными ударами.
Мертвый оставался «жив», но теперь совершенно бесполезен, и Шерон разорвала с ним контакт, искренне радуясь, что пиявка, сосущая из нее силы, жизнь, магию и вызывающая голод, наконец-то отвалилась.
Белый свет с ее руки устремился в «палочника», однако тот, несмотря на свои размеры, проворно уклонился, «пробежав» часть пространства по стене, цепляясь за нее шипастыми ногами, и атаковал Шерон четырьмя быстрыми выпадами острых лап, словно это были копья. Настолько стремительными, что она не смогла отследить движения.
Ее спасли игральные кости, создавшие между хозяйкой и врагом щит из белых искр, принявших на себя всю силу удара. Тот прогнулся, выдержал, отбрасывая указывающую в коридор.
Она не устояла на ногах, хотя ударилась не больно и тут же вскочила, понимая, что это существо куда более сильное, чем дробитель. Шерон не стала драться, нападать, показывать все, на что способна. Заставила свечение на запястье «тлеть», зачерпнув самую толику силы и кинув в Перерождение, просовывавшее проворные лапы в дверной проем.
«Обожгла», но скорее обидно, давая ему понять, что он опасался зря и прятался тоже зря. Что охотница совсем не опасна, слишком слаба и с ней можно легко разделаться. Колоссальный удар шипастой руки насквозь пробил стену, чуть не задев Шерон, и она бросилась бежать.
Он едва не прикончил ее, выбравшись через стрельчатые окна, забравшись на крышу по дальней стене и спрыгнув с высоты пятого этажа, желая раздавить своим весом.
Стилос ушел в землю, делая мощенную плиткой площадь вязкой для существ той стороны, превращаясь в белое болото, покрытое хлопьями плесени. Перерождение, быстро перебирая лапами, постаралось выскочить с ненадежной поверхности, но лишь еще сильнее увязло. И тут же, подавшись вперед, выбросило суставчатые руки, пытаясь зацепить девушку, но не дотянулось буквально ярд.
Шерон с удовольствием швырнула свет, все такой же слабый, ему в морду, чем, кажется, порядком разозлила, во всяком случае, «таракан» начал биться активнее, а затем догадался воткнуть острые лапы в землю за пределы «лужи» и теперь вытягивал себя на твердую поверхность, не отрывая взгляда от ненавистной указывающей.
Кости прыгнули ей в ладони прямо на бегу, Шерон ворвалась в маленький двор, наполненный металлической мелодией, сложила руки домиком, дуя на кубики, поднесенные к губам. Времени оставалось слишком мало, так что она отступила еще дальше, к самой решетке.
«Палочник» появился в узком проеме, с трудом протиснулся, высекая панцирем каменную крошку и отчаянно работая суставчатыми ногами, чтобы протолкнуть свое тело.
Шерон дождалась, когда он почти пролезет — так чтобы уж точно не смог отступить, и ударила в него всей мощью своего света. Перерождение с тлеющей мордой вывалилось во двор и сверху, на стенах, раздались крики, а после в него полетели стрелы.
— Идиоты! — выругалась Шерон, шарахаясь в сторону, так как испуганные лучники лупили вниз, кажется не целясь, и едва не убили ее. На что им было совершенно плевать.
Прежде чем она пробудила силу гвоздей, заблудившийся разгадал ее уловку и сиганул на стену, а затем ловко и быстро начал взбираться вверх, несмотря на усиливающийся обстрел. Указывающая перестала быть ему интересна и стала слишком опасна, чтобы тратить на нее время.
Вот он уже оказался возле бойниц, взмах лапами — и первый человек с воплем упал вниз, во двор, ломая кости и плеская кровью на камни. За ним последовало еще одно тело, разрубленное пополам, вдавливая гвозди.
Мелодия металла взвизгнула, словно ножовка, и оборвалась на высокой ноте, насыщая крыло Скарабея криками ужаса. Долгая работа Шерон, тщательно подготовленная ловушка, оказалась разрушена, и времени, чтобы восстановить ее, не оставалось.
Она ударила светом, метя в суставчатые ноги, и Перерождение, не удержавшись на вертикальной поверхности, рухнуло, увлекая следом за собой еще одного солдата.
Шерон не мешкала, она слишком хотела жить, поэтому подняла всех погибших щелчком пальцев, и это оказалось куда легче и проще, чем справиться с одним Безногим. Сейчас ей было не до того, чтобы думать о последствиях своего поступка, двор слишком мал, она не могла увернуться от молниеносных атак противника.
Все трое мертвых клещами вцепились в ее врага, отвлекая на себя, и Шерон, сжимая в кулаках кости, ударила своей силой — раз за разом поливая «палочника» светом, но тот лишь крутился, точно обезумевшая лошадь, врезаясь в стены, а указывающая не могла к нему подойти, потому что сверху точно дождь продолжали сыпаться стрелы, теперь подожженные, не причинявшие твари никакого вреда, но способные убить девушку, стоило ей лишь отойти от решетки.
Добраться до него вплотную, воспользоваться стилосом, не представлялось возможным, а свет лишь наносил раны и приводил ее противника в неистовство. Но она все равно продолжала атаковать его раз за разом, чувствуя, что в носу снова лопнул сосуд, кровь заливает подбородок и шею, силы истощаются и мир плывет перед глазами, шатается…
Ее окликнули, и Шерон, которой почудился голос Мильвио, вздрогнула, потянулась к нему, уже практически ничего не видя. Пальцы коснулись чего-то знакомого. Бодрящего холодного горного потока, живущего в Небесном дворце. Он предлагал помощь, силу, поддержку, хотел быть вместе, дружить, если надо — служить, прося лишь не оставлять его, и она понимая, что это ее последний шанс, ведь Перерождение уже нависло над указывающей, собираясь нанести последний удар.
И тогда Шерон пропустила эту силу через себя.
Мгновенно захлебнувшись в ней, утонув, улетев к краю пропасти, рухнув с нее хрустальным водопадом и воспрянув мощью, которой у нее никогда не было.
Она закричала, и крик, неслышимый другим, оборвался вместе с ее личностью, с ее прошлым.
Когти «палочника» застыли в дюйме от лица девушки, неспособные преодолеть оставшееся расстояние из-за невидимой преграды, и Шерон сломала их движением брови, не прилагая к этому никаких усилий. Белый свет из ее руки превратился в луч, ударил в грудь заблудившемуся, разнося его искрами, а затем затопил весь двор, плавя камень, ставшие бесполезными гвозди, решетку за спиной и сжигая ее одежду.
Когда свет погас, указывающая осознала себя. Вернулась в этот мир и разжала кулаки, высыпая на теплые, дымящиеся камни мелкую белую пыль.
Все, что осталось от игральных костей, не переживших ту мощь, что выпустила Шерон. Она смотрела на то, что было когда-то подарком Йозефа, и не ощущала ничего, кроме тяжелой обволакивающей усталости.
— Простите меня, — прошептала девушка разбитыми губами. — Простите…

Глава двенадцатая
Рокот

Качая саги о героях в колыбели, 
О тех, кто словом мог разить врагов и камень, 
А после, кинув песню в погребальный пламень, 
Над пеплом плачем — как мы всё забыть успели… 

Фрагмент погребальной песни воинов Кулии  
Они падали.
Бесконечно. Мучительно. Через застывшее время, столь густое, что его можно было пить. Сквозь шелковистый ледяной мрак, в котором не было видно ничего дальше пары ярдов. Под залихватски-веселый свист ветра, одичавшего, давно не видевшего здесь людей.
От него, бьющего в лицо, сразу слезились глаза, но он срывал слезы со щек, выбрасывал за спину, холодным языком облизывал кожу, точно подзабытый пес, радовавшийся возвращению хозяина.
Падение длилось и длилось, хотя, возможно, кто-то иной назвал бы его планированием, которое совершалось по достаточно пологой дуге. Все время вниз и вперед, в ночь, в которой не было ни начала, ни конца.
Лев не махал крыльями, просто держал раскрытыми, опираясь на пустоту, и Дэйт ощущал, как они подрагивают от невидимых ему сил, как горят кобальтовым светом маховые перья, как в воздухе образуются синие полосы от них, исчезая за спиной.
Движение вниз для огромной кошки оказалось не самой легкой задачей, ее тело оставалось напряжено, уши прижаты и взгляд устремлен во тьму, в только ей видимую точку.
Дэйт тоже был порядком занят, пытаясь удержаться на широкой для него спине. Разумеется, ни седла, ни стремян, ни уздечки предусмотрено не было, и воин здраво опасался соскользнуть (такое чуть не случилось в самом начале полета), рухнуть в бесконечное ничто, чтобы вечно падать там, где нет никакой земли и неба.
Он держался за шерсть, густую и плотную, сгребя ее в два пучка и крепко сжав кулаки. Лев, кажется, не возражал или же просто не замечал такой мелочи. Дэйт то и дело смещался вперед, пока ему в бок не врезался сигнальный рог, закрепленный на поясе треттинца. Тогда приходилось ерзать, пытаясь вернуться в исходное положение, чтобы после все повторилось по новой.
По мнению воина, летать оказалось не так интересно и приятно, как ему думалось в далеком детстве.
Мильвио, на взгляд Дэйта, приходилось еще хуже. Он сидел первым, низко склонив голову и повязав шерстяной шейный платок на лицо, чтобы хоть как-то защититься от тугого потока воздуха. Держался одной рукой, запустив ее глубоко в гриву, второй все время контролировал меч, слишком длинный и сильно мешающий в том ненадежном положении, в каком находился треттинец, норовивший «провалиться» вперед и слететь через голову льва.
Дэйту сказали держаться, предупредили о том, чтобы не боялся, что произойдет кое-что необычное, и… на этом все объяснения. Хотя он очень желал узнать, как долго продлится падение. Где они находятся? Куда пропала земля и вообще привычный мир? И в какую сторону, забери их все шаутты, они летят?
На краю зрения появилась белая точка, и Дэйт резко повернул голову вправо, решая, что ему почудилось. Но нет. На черном бархате проступило нечто размером с игольное ушко.
Точка медленно пульсировала, словно подмигивала ему, а затем внезапно лопнула ломаной бесконечно длинной линией, разрубившей мрак с бесцеремонностью солдата, вторгшегося в чужой город. Звук был точно кто-то чиркнул бритвой по грубой мешковине, разрезая ее.
Линия осталась, и тут же снова сверкнуло — и еще одна полоса пронзила реальность, на этот раз поперек «неба», так близко, что Дэйт ощутил запах грозы.
Мильвио даже не дернулся, а лев падал все по той же траектории, словно выпущенная стрела, которая никак не может долететь до цели.
Третья. Четвертая. Пятая… Пятнадцатая. Их появлялось все больше и больше. Теперь мрак вокруг напоминал черное зеркало, по которому что есть силы ударили шестопером и во все стороны разбежались трещины.
Шерсть зверя встала дыбом, и Дэйт знал, что его волосы сейчас точно так же торчат в разные стороны. По маховым перьям юркнули ящерки мелких, извивающихся молний.
Мильвио обернулся и впервые за время полета нарушил молчание.
— Держись! — что есть силы крикнул он.
Мешок мрака, в котором они падали, не выдержал, разошелся по швам, и лев ударил крыльями, вывалившись в реальный мир среди безумных вспышек. Дэйт, хоть и был предупрежден, ощутил, как невидимая сила отрывает его, пытается утащить вверх. Он напряг руки, буквально закидывая себя обратно на спину волшебного существа, вбил ноги ему в бока, стараясь закрепиться, понимая, что скорее всего сделал д’эр вин’ему больно, но сейчас его задачей было не сорваться — а не думать о том, что с ним сотворит летающий хищник, когда… или «если» приземлится.
Они оказались среди серого дневного света, бледного, холодного, безрадостного, с трудом сочащегося сквозь облака, которые лежали и над, и под ними… Ветер здесь выл как безумный, пробирая даже через свитер и стеганный гамбезон. Дэйт, который, как и любой человек со времен Катаклизма, не бывал в полете, мгновенно потерял всякое представление о том, где верх, а где низ, и у него возникло совершенно не свойственное ему паническое чувство, что они летят опрокинувшись и он вот-вот упадет.
Лев мощными взмахами крыльев бросил их вперед, облако поглотило все вокруг, сделав мир еще серее и холоднее, а затем Дэйт оказался в сердце дождя, промокнув насквозь всего лишь за несколько секунд.
Сразу стало еще холоднее, и он понял, что слышит стук собственных зубов. Под ними замерцало, показалось серое сморщенное одеяло, тут же скрывшееся в облаке, но через миг они снизились, под все тем же проливным дождем, жгучим, заливающим глаза, вот-вот грозящимся превратиться в снег, застыть ледяными крупинками в волосах и одежде.
Ветер теперь бил в спину, подставлял плечо под крылья льва, гоня его вперед, и Дэйт понял, что за сморщенное серое одеяло внизу.
Море.
Буйствует. Ревет. Рокочет. Корчится от страшного шторма, пытается дотянуться до чужаков, множа волны, превращая их в валы. Ему потребовалось мгновение, чтобы сопоставить размеры и осознать, насколько чудовищно, должно быть, находиться внизу и насколько смертельно — в воде. Никакой корабль не выдержит подобного шторма.
Это была сама смерть. Стихия, выжить в которой можно лишь на глубине и только рыбам.
У Дэйта промелькнула мысль, что он не понимает, где они «выпрыгнули» из мрака. Откуда в Горном герцогстве море? Да еще такое свирепое? Оно совсем не похоже на Жемчужное и уж точно не Лазоревое, да и далеко побережье от места, где они с Мильвио встретили льва.
Он склонился вперед, едва ли не коснувшись спины треттинца лбом, не желая больше смотреть по сторонам и думая, что, возможно, они еще где-то в глубине Червя и все происходящее ему лишь чудится из-за голода и недостатка воды.
Промелькнула пепельная полоска прибрежного песка, каменная гряда, бурная река, прыгающая от порога к порогу, сжатая скалистыми берегами, поросшими низкими кривыми елками. Д’эр вин’ем лег на левое крыло, делая быстрый разворот, заметив широкую проплешину в лесу, рыже-коричневую, закутанную в перину свинцового тумана, окруженную высокими кустами лещины.
Он приземлился возле разбросанных круглых замшелых камней, похожих на чьи-то огромные головы, точнее, на их макушки, торчащие из пожухлой травы, и Дэйт буквально сполз с него, скатившись по боку и упав рядом с лапами.
Он совершенно обессилел от долгого блуждания во мраке, от скудного рациона, перелета и холода. Мильвио, оказавшись рядом, рванул его за плечо, пытаясь поставить на ноги.
— Надо двигаться, иначе вы насмерть замерзнете, сиор. Следует укрыться от дождя, разжечь огонь и высушить одежду.
Дэйт увидел, что его спутник тоже дрожит. Треттинец что-то сказал льву на непонятном языке, тот громыхнул в ответ, ушел в небо, накрыв их волной студеного воздуха с водяной взвесью, в которую превратились раздробленные дождевые капли.
Возле камней, каждый в пять человеческих ростов, росли редкие хлипкие осины, уже почти растерявшие свою листву. Мильвио согнул два молодых деревца, наклонив их как можно ближе к камню, и Дэйт, отстегнув пояс, схватил верхушки, сказав:
— Надо еще, чтобы получилось надежно.
Мильвио срубил два дерева по соседству, принес, кинжалом заточил концы, воткнул в землю, помог спутнику сделать каркас из четырех стволов, наклоненных к камню, точно шатер. Ветки были слишком жидкими, чтобы через них не текла влага, и южанин ушел на самый край поляны, к реке, вернувшись довольно быстро с еловыми лапами на плечах.
Дэйт все это время пытался зажечь огонь, стоя на коленях и ругаясь на влагу и свои застывшие от холода пальцы. Благодарно кивнул, когда Мильвио бросил ему еловую ветку.
Остальные треттинец уложил на каркас с нахлестом друг на друга и опять ушел к реке. Когда он появился снова, у воина уже горел маленький огонек, который тот защищал от дождевых капель ладонями. Ветки, щепки, хвоя были сырыми, а оттого горели неохотно, даруя в основном едкий дым, а не пламя. Вооруженный кинжалом Мильвио, сделав навес, не собирался останавливаться и отправился за лещиной, несмотря на холод, дождь и наступающие глубокие сумерки. Из целой охапки веток он стал формировать стену их убежища, втыкая прутья, переплетая друг с другом и прокладывая между ними еловые лапы.
— Это плохо защитит от холода, — сказал ему Дэйт, костер которого стал больше и наконец-то начал давать тепло хотя бы для того, чтобы над ним можно было отогреть пальцы.
— Лучше, чем ничего, сиор.
Дэйт, хотя ему не хотелось, тоже вышел под дождь, отправившись с Мильвио за топливом. Тащили еловые ветви, бросали их перед камнями до того, как наступила ночь. Уже в густых сумерках, когда костер ярко пылал, а воин, растянув ремешки и шнурки, снял для просушки гамбезон, оставшись во влажном свитере и тонких шерстяных рейтузах, вернулся лев.
Он бросил на землю большую лосиху, разорвал ее лапами пополам, подвинув людям меньшую часть, сомкнул зубы на своей законной добыче и занялся ужином.
— Не спите, сиор. — Мильвио спешно вырезал из дичи полоски мяса, чтобы насадить их на подготовленные прутья орешника. — Нам надо поесть. Только немного.
Дэйт устало кивнул, сел на плоский камень, поближе к огню, и все равно начал клевать носом, едва не падая головой в костер. Запах мяса, стоило тому начать поджариваться, заставил желудок слабо стонать. Никто из них нормально не ел уже несколько дней.
Дэйт одолел свою порцию, жуя монотонно и неспешно. Ему требовалось поговорить с Мильвио, но апатия и усталость, что пришли после долгого тяжелого дня, связали его уста молчанием. Он поел, подкинул в костер еще веток и заснул под тихий, непонятный разговор наемника и крылатого льва.
Снились ему лопающиеся зеркала, синее пламя, сжирающее страны, львы, заполонившие все небо, белый огонь, армия мертвых, среди которых он узнавал своих знакомых… и проснулся да Лэнг от тычка в плечо.
Костер продолжал гореть, небо медленно растворяло тьму, начинало сереть, а трава была белая от выпавшего снега.
— Рассвет, сиор.
Дэйт, сонный и продрогший, с трудом вытянул ноги, мечтая о горячем напитке и хоть каком-то комфорте, все еще слыша треск зеркал из своего сна.
— Проклятье. Я не помню, как уснул. Где мы находимся?
Южанин пожал плечами:
— Какая-то безымянная земля. Один из островов архипелага Летоса.
Дэйт осмыслил полученную информацию, видя, что Мильвио ждет его реакции.
— Летос от Горного герцогства в тысячах лиг и месяцах пути.
— Именно так, сиор, но д’эр вин’ем существа необычные и способны преодолевать большие расстояния за краткое время. Поэтому их ценили волшебники.
— Тот темный мир… и падение. Бесконечное…
Треттинец довольно кивнул:
— Совершенно верно. Это Переход. Взрослые д’эр вин’емы могут скользить по границе нашего мира и той стороны, точно водомерка по воде, и оказываться на другом краю мира.
— У меня много вопросов…
— Да, сиор. Не сомневаюсь и обещаю ответить на них как можно честнее, но надо спешить.
Дэйт встал и снял с палки, воткнутой недалеко от костра, гамбезон. Тот почти просох, пускай и едко вонял дымом. Затягивая шнурки, он произнес:
— Почему сюда? Это его решение или твое?
— Я вынужден извиниться, сиор. У меня дела на Летосе, и изначально, в подземелье, я не рассчитывал на вашу компанию. Но так как вы…
— Навязался тебе в попутчики. Говори уж, что думаешь.
— О, сиор обо мне дурного мнения. — Последовал легкий поклон. — Я бы так никогда не подумал. Вы оказались рядом, и я не собирался вас оставлять на том скалистом козырьке. Наш общий новый друг оказал мне любезность, взяв чужака себе на спину, что, скажу честно, крайне редкое явление у этого народа. И я сомневался, что лично для вас он бы изменил маршрут своего движения, скажем, до Шаруда.
Дэйт подумал — ради странного южанина лев без проблем меняет маршрут и путешествует на другой конец света непонятно каким образом.
— Каковы наши дальнейшие планы?
— Не буду врать вам, сиор. Есть два варианта действий. Вы остаетесь на стоянке, теперь тут какая-никакая крыша над головой и еда. На обратном пути я заберу вас, и мы полетим обратно в Горное герцогство. Либо вы отправляетесь со мной.
— Куда?
— На Талорис, сиор.
В другой ситуации это звучало бы вполне… подходяще в качестве неуместной и несмешной шутки. Но все, что Дэйт видел за последние дни, больше походило не на глупую шутку, а на сказку, участником которой он оказался против своей воли примерно на середине повествования и мало что понимал.
Дэйт закончил облачаться в гамбезон, хмуро бросил:
— Странный сержант наемных стрелков умеет призывать легендарных зверей, которых давно уже не существует в моей стране и которые перемещаются в пространстве, и теперь они летят в сказочное место, проклятое уже тысячу лет. Ты серьезно считаешь, что я пропущу такое, оставшись здесь? К тому же если тебя там сожрет Скованный, я останусь на острове на всю зиму, а может, и дольше, если рядом не окажется рыбацких лодок.
— Рад, что вы не боитесь. Ваша компания и ваш опыт могут пригодиться, сиор. — Кажется, треттинец ничуть не удивился выбору Дэйта. — Тогда нам пора. Заберите мясо с собой, еда в пути не помешает.

Мир теперь был белым и холодным. За ночь снег укрыл все глубокой пушистой периной, спрятав под собой речные камни, деревья, кустарники. Засыпал овраги и урочища, даже побережье, там, где до него не смогли дотянуться морские брызги.
Стоило солнцу хоть как-то выползти из-за горизонта и по высоким ступеням забраться на небо, так тяжело ему это давалось, как из плотных свинцовых туч, удручающе-безрадостных и неприступных, словно горные замковые тюрьмы герцогства, повалил снег. Облако белых бабочек падало то вертикально, то, ускорившись, наискось, летя к земле в надежде сбить льва, опрокинуть его в безумное хищное море, стонущее внизу.
Дэйт даже радовался метели, пускай холод и лизал его лицо, а снежинки лезли в глаза, мешали видеть, колючими залпами арбалетов жалили щеки и лоб. Уж лучше снег, чем дождь. На такой скорости, высоте и холоде люди не превратились в льдинки лишь благодаря шерсти д’эр вин’ема.
Воин сгорбился на своем месте, стараясь спрятаться за спиной Мильвио, наклонившегося к самой гриве, и не смотрел по сторонам (все равно почти ничего видно не было). Считал мерные, мощные удары крыльев, да сжимал руки покрепче, когда налетал очередной шквал вкупе со снежным зарядом и зверю приходилось с трудом сохранять направление, борясь со стихией.
Снег прекратился внезапно, словно они пересекли какую-то невидимую черту, и ветер загудел в маховых перьях д’эр вин’ема, теперь летевшего ровно. Снизившегося над морем так, что вздымающиеся волны, похожие на живые скалы, ползущие одна за другой, дышали на них острой горькой солью.
Впереди показался берег, черная полоска пляжа и белая полоска снега, при приближении оказавшаяся крепостной стеной, выползающей прямо из моря и заканчивающейся сторожевой башней. Они прошли так близко от нее, что при желании можно было спрыгнуть на оборонительную площадку. Лев сделал круг над ней, точно огромный ворон в поисках подходящего места, распугал бросившихся во все стороны чаек.
Затем начались деревья вперемешку с группами камней и редкими полосками обугленной земли. В основном сосны: странно желтые, рыжие, словно выгоревшие. Лес неровными холмистыми складками уходил за горизонт, и Дэйту потребовалось время, чтобы понять, что тот скрывает, а точнее, на чем растет. Что означают все эти камни, проплешины, внезапные овраги и чашеобразные поляны.
Внизу лежал город. Практически стертый с лица земли, поглощенный временем и природой, но до сих пор существующий. Теперь Дэйт видел улицы, кварталы, дома и площади. Под ним простиралось бесконечное кладбище из ушедшей эпохи. Реки стекали по каньонам-улицам из огромных озер, некогда бывших бассейнами в парках, каскадами поднимавшихся к вершинам холмов, в которых тяжело было узнать храмы и дворцы, столь сильно они изменились, сгладились, заросли лесом.
То и дело рыжие осиновые рощи обрывались рваными, не зажившими за столетия кратерами с черно-серой коркой или зеленоватой водой на дне — над ней поднимался густой белый пар. Кое-где земля вставала дыбом едва ли не вертикально, иногда острыми краями напоминая гребень ящерицы, бросая длинные узкие тени… Черные проплешины, закрученные в воздухе спирали почвы и торчащие из них вниз кронами растущие деревья, под которыми пролетал лев.
Между двух молочных полупрозрачных утесов ущелье было выжжено концентрическими кругами, спекшимися в зеркало, где отчего-то не лежал снег, и Дэйт подумал, что если бы он шел пешком — снизу никогда не увидел масштаба случившегося здесь. Например, вон тот глубокий желоб, словно кто-то ударил лучом, прожегшим гранитный монолит на добрых сто ярдов в глубину, а в длину… желоб уходил за холмы, прорубив в них глубокий туннель. На дне его вяло клокотала странная серая масса, лопавшаяся пузырями, отращивающая щупальца, которые вздымались вверх, застывали и опадали, чтобы через несколько мгновений предпринять новую попытку выбраться.
Ему не надо было спрашивать, что тут произошло. Всякий знал когда-то на этих улицах сражались великие волшебники, и следы разрушений от их магии остались на долгие столетия после Катаклизма.
За молочными утесами лев внезапно быстро заработал крыльями, набирая высоту с одновременным резким поворотом, и Дэйт увидел внизу дома, палатки, бесконечные костры и разбегающиеся фигурки. Спустя мгновение в небо взмыли стрелы. По счастью, мощности луков неизвестных не хватало, чтобы задеть высоко летящую цель.
Они миновали становище, и Дэйт услышал рокот сигнальных барабанов. Через несколько долгих минут откуда-то слева им ответил такой же слабый рокот. А после загремело и впереди.
Рум-рум-рум. Рум-рум-рум.
Мильвио что-то крикнул льву, и тот, слушаясь его, начал облетать красные скалы, монолитной стеной закрывавшие северную часть широкой чашеобразной долины, в центре которой, на шпиле, торчал исполинский каменный альбатрос.
Перед Дэйтом было одно из легендарнейших творений прошлой эпохи, защищавших школу великих волшебников. Он во все глаза смотрел на птицу, которая, по легендам, могла остановить тьму и зло, всех врагов, что осмеливались вторгнуться на Талорис, бросить вызов Скованному. Тион, с огнем и мечом пришедший за местью, уничтожил магию, живущую в альбатросах, открыл дорогу для своих армий, сделав камень мертвым и не опасным для него.
Рум-рум-рум.
Барабаны рокотали в лесу, извещая всех о непрошеных гостях, и Дэйту оставалось подивиться, что здесь, на земле, которая считалась проклятой, живут люди. Скорее всего одичавшие, такие же как ловчие в горах Тараша. Варвары, далекие от цивилизации, поклоняющиеся кровавым богам и охотящиеся за всеми, кто не похож на них.
Впереди, на высоком плато, выросли здания. Все та же ослепительно-белая стена, что и на побережье, а затем лабиринты улиц, мозаики кварталов, кубы домов, каскады дворцов, вереницы лестниц, пространства площадей, нитки переходов и переулков, белесые кости колонн, позабытые всеми памятники, золотые парки, зеркальные бассейны, пустыри площадок для скачек и спортивных игр, хребты мостов, похожие на баталии тяжелой пехоты казармы, полноводные каналы, острые иглы шпилей, незыблемые сторожевые башни, опрокинутые чаши куполов, черепашьи панцири крыш. Сверху Талорис казался совершенно нетронутым войной и Катаклизмом. Сотканным из белой морской пены, выточенным в бивне резцом и ловкими руками неизвестного мастера.
Но стоило присмотреться, как становился виден упадок. Завалы на проспектах, рухнувшие на кварталы башни, подмявшие под себя жилые дома, заболоченные бассейны, одичавший лес вместо парков. Среди всего этого были видны темные проплешины пожаров, память о которых не исчезла спустя годы, а некоторые районы и вовсе оказались превращены в руины, сквозь такие завалы могли пробраться лишь ловкие звери.
Западнее, там, где довлел темно-зеленый купол и начинался спуск к морю, в небо поднимались дымные столбы и барабаны рокотали.
Рум-рум-рум.
Сперва Дэйт не видел никого внизу, но затем заметил на площади отряд воинов, а после, в другом квартале, в парке, еще людей. Они задирали головы, смотрели на чужаков. Кто-то опять попытался достать их стрелой, но безуспешно.
Живущие здесь не отличались дружелюбием.
Снова пошел снег, пока что редкий, а с моря начал наползать туман, поднимаясь по кручам, затекая в переулки, дома и подвалы.
Дэйт уже сообразил, куда летит лев. К утесу, возвышающемуся над уцелевшей частью Талориса, наклонившемуся к бушующему морю. На нем, в плетении красного и синего мрамора, высился огромный дворец, череда строений, крыльев, башен и… развалин, скрытых метелью.
Они пролетели над затопленными штормом улицами — волны прокатывались по некогда жилым кварталам портовой, сильно поврежденной части города. И начали подъем, скользя мимо садов, затянутых сизыми клочьями тумана.
Мильвио громко крикнул, и лев резко распахнул крылья, «вставая» на дыбы, пытаясь затормозить, так что Дэйт, за спиной которого разверзлась пасть пустоты, мертвой хваткой сжал пальцы.
Сердце провалилось куда-то вниз, желудок рванулся вверх, когда мир крутанулся перед глазами. Впереди полыхнуло, раздался рассерженный рев зверя, и он, накренившись, устремился вниз, успев изменить траекторию полета.
Совсем рядом, под ногами, промелькнули острые ветки, ажурные башенки, колоннады, разбитая статуя альбатроса, лестницы, крыши и, наконец, узкая площадка, на которую спланировал лев.
Мильвио спрыгнул первым, и Дэйт скатился следом, совершенно не изящно. Южанин что-то крикнул д’эр вин’ему, тот пружинисто подскочил, раскинул крылья и улетел на восток, ничего не ответив.
— Какого шаутта происходит?! — Воин до сих пор не мог поверить, что удержался во время этого невероятного кульбита.
— Старая магия, сиор. Не думал, что она до сих пор действует. Белые львы поддержали Тиона в последней стадии Войны Гнева, и Скованный закрыл для них доступ на Талорис, чтобы его враг не смог добраться сюда быстро. Город больше не защищен, а вот вокруг старого дворца, видимо, что-то осталось. Нашего друга едва не испепелило.
— Он вернется?
— Когда я позову. — Мильвио коснулся рога. — Сейчас ждать нас на земле опасно, мы взбудоражили мэлгов.
Дэйт молча сжал пальцы на рукояти широкого кинжала, единственного своего оружия, и южанин сказал:
— Вы поразительный человек, сиор. Про таких у нас в герцогстве говорят «ацайо фузо». Вылит из стали. Вы не удивились проходу под Улыбкой Шаутта, не удивились д’эр вин’ему, нашей странной дороге, Талорису и мэлгам. Вас ничто не может поколебать.
— Я удивляюсь. — Дэйт даже не улыбнулся. — Но мое удивление обычно не сопровождается криками и взмахами руками. Никогда не видел мэлгов и считал их далекой сказкой, но после встречи с шауттами… возможно, я просто привык к необычным вещам нашего мира. Впрочем, «необычные» они лишь для нашей эпохи. Сперва лучше скажи, зачем мы здесь и что будем делать.
— Мне нужно попасть туда. — Мильвио указал в сторону, где находился дворец, скрытый за пеленой снегопада. — Чтобы понять, что происходит. И добираться нам придется пешком, как можно быстрее, пока мэлги не вычислили, где мы спустились.
— Подозреваю, что они видели приземление льва и его взлет. Кто-то придет сюда проверить, а кто-то последует за ним, хотя у них и нет шансов его нагнать. Затем, как подозреваю, нам придется вернуться обратно, чтобы он нас подобрал, и твой рог услышит весь Талорис. Сложная задача.
— Верно. — Мильвио поспешил по белоснежной улице с накренившимися домами, смотревшими на чужаков пустыми провалами окон. Слушая, как где-то далеко рокочут сигнальные барабаны: с запада, востока и юга. — Но плохая погода нам на руку.
Рум-рум-рум. Рум-рум-рум.
— Там, наверху. Опасно?
— Не могу сказать, — помолчав, ответил южанин.
— Довольно глупо лезть в лапы к Скованному.
— Скованный мертв, сиор. Но в заброшенных местах могут жить иные сущности, следует быть настороже и не привлекать к себе их внимания.
— Так кто ты, Мильвио де Ровери? Волшебник? Асторэ? Таувин? Ты знаешь то, что забыли другие. И пусть я сразу не догадался, что ты уже был у моста волшебников — теперь понимаю, нельзя просто по описанию найти такую дорогу в подземелье, там следовало побывать. Иначе секретный проход не отыскать никогда… Белый лев пришел на твой зов и помогает. Ты смело лезешь в самое сердце тьмы. Люди так не поступают.
— Люди поступают по-разному, сиор.
Он посмотрел Дэйту в глаза, на мгновение остановившись, словно пытаясь понять, какой ответ удовлетворит его спутника. Затем снова пошел по улице, свернул в проулок, как будто прекрасно знал город и безошибочно находил правильное направление.
— Что бы я вам ни сказал, сиор, все это не важно. Вы можете считать меня кем угодно, хоть одним из Шестерых. Но я просто человек, пускай и обремененный знаниями, которые позволяют мне делать неподвластное другим. Эти знания переходили в моей семье из поколения в поколение, и теперь пришло время ими воспользоваться. Самое важное сейчас — я пытаюсь остановить идущих к нам с той стороны, и для этого я здесь.
— Ты о шауттах?
— И о них. В мире что-то изменилось. Демоны стали появляться гораздо чаще, чем прежде. Мои друзья приходили на Талорис, приходили не по своей воле, и говорили… с кем-то. Я хочу понять, кто это был.
Дэйт нахмурился:
— А если этот кто-то не будет с нами разговаривать?
Южанин выглянул из-за угла, убедился, что улица пуста:
— У меня нет ответа.
— Ты рискуешь.
— Мы  рискуем, сиор. И если вы решите остаться, я дам вам рог, уйду и… вдруг случится так, что не вернусь — позовите д’эр вин’ема. Он окажет мне эту услугу и отвезет вас обратно в Горное герцогство. Победа в войне — это знания о противнике, поэтому я не могу иначе, приходиться рисковать, чтобы их получить.
— В мир вернулись шаутты, сиор. — Дэйт впервые его так назвал. — Я видел этих тварей, видел, как они убивают моих людей и моих друзей. Если ты узнаешь то, что требуется, это поможет их остановить?
— Впоследствии, — уклончиво ответил Мильвио. — Но когда мы вернемся в вашу страну, я буду просить вас о новой услуге.
— Какой?
— Мне нужно увидеть асторэ герцога. Рукавичку. Она — та сила, что может изменить наш мир. Не знаю уж к добру или худу.
— Когда вернемся, сиор, то я познакомлю тебя с ней.
Они с некоторой церемонностью, но улыбаясь, крепко пожали друг другу руки.
Мильвио внезапно остановился, и Дэйт, копируя его движение, прижался к стене. Из белой круговерти снежинок послышалась странная гортанная речь, шаги. Те, кто их искал, пробежали мимо, и воин успел заметить лишь высокие тени, сожалея, что у него только кинжал. Стоит мэлгам их обнаружить, придется несладко.
Рокот барабанов медленно приближался.
Рум-рум-рум.

Они шли по городу больше часа, блуждая в головоломке улиц, обходя отвесный утес в поисках подъема наверх, к дворцу. Несмотря на холод, кое-где на земле росли странные, похожие на лилии цветки с розовыми лепестками. Здесь, на севере Летоса, была глубокая осень, но растения суровая погода, похоже, нисколько не смущала.
Вдруг сквозь медленно падавший снег на соседней улице что-то блеснуло. Дэйт, ничего не говоря, привлек знаком внимание Мильвио, и южанин кивнул, показывая, что понял.
Рум-рум-рум — рокотали барабаны за их спиной. Гораздо громче, чем прежде.
Они вышли к золотому надгробию, по которому то и дело пробегали бирюзовые всполохи, а упавшие снежинки сразу таяли и каплями воды стекали по острым граням, словно слезы. Дэйт подошел поближе, стряхивая с плеч белую крошку и силясь понять витиеватое слово на старом языке.
— Ты можешь прочитать, чья это могила?
— Лавьенды. — Голос Мильвио звучал хрипло и тускло.
— Та самая? Великая волшебница, убитая Войсом?
Южанин медленно снял перчатки, заткнул их за пояс:
— Легенд много, сиор. Кто-то считает, что Войс убил. Кто-то говорит, что она убила Войса. Другие утверждают, что и ее, и его победила Нэко, хотя по мнению четвертых Нэко погибла еще до Войны Гнева, сражаясь с некромантами у Мокрого Камня. Нет никакой разницы сейчас, кто кого убил. Они давно уже мертвы, но отвечая на ваш первый вопрос — да, судя по надписи, мы перед могилой той самой Лавьенды, правой руки Скованного, погибшей, когда Тион пришел спасать сестру Арилы, запертую в Лунном бастионе, когда погиб последний из гигантов и когда случился Катаклизм. Побудьте здесь, пожалуйста. Я сейчас вернусь.
Он скрылся в проулке, и Дэйт встал рядом с надгробием, дыша паром на холодном воздухе, с тревогой прислушиваясь к перекличке мэлгов. Думая о незнакомой ему женщине, которая теперь уже не далекая сказка для него, а реальность, и доказательство ее существования находится прямо перед ним.
Южанин появился быстро, неся в руке несколько срезанных цветов с розовыми лепестками. Положил на могилу. Дэйт не сказал ни слова, лишь одобрительно кивнул. Он не знал ее. Кто-то говорил, что она была красива и добра. Кто-то рассказывал, что она являлась таким же чудовищем, как Скованный. Сейчас это совершенно не важно.
Возможно, они первые люди, что пришли сюда за много веков, а мертвым, какими бы они ни были, порой требуется малая толика уважения. Или хотя бы цветок.
Мильвио внезапно наклонился и прислонил ладонь к могильной плите, не боясь бирюзовых всполохов, что появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда. Дэйт продолжал молчать, не нарушая момент, не понимая происходящего, но не мешая и не спрашивая.
Наконец южанин быстро поднялся и мотнул головой в сторону домов, одной стеной прижимающихся к утесу. Шли в тишине, и Дэйт еще раз оглянулся на могилу волшебницы, Мильвио же смотрел только вперед.
На мэлга они наткнулись неожиданно. Он шагнул из темного проема, затягивая шнуровку на штанах и держа копье с узким длинным наконечником под мышкой. То, что это мэлг, а не кто-то еще, Дэйт сообразил сразу — описание как в сказках: крепкий и мощный, с кожей словно не видевшей солнца, покрытой узорами красной татуировки, круглые темные глаза, грубые черты лица и волосы-иглы.
Из троих Дэйт отреагировал первым. Выдернул из-под мышки врага копье, тут же саданул «пяткой» — твари в лицо. Тот взревел от боли и неожиданности, заваливаясь назад, и Мильвио врезался в него корпусом, опрокидывая: взлетел и опустился кинжал, входя глубоко под подбородок.
Встревоженные крики раздались за углом, и Дэйт развернулся, поднимая оружие в защитной стойке. Четверо мэлгов появились на улице и увидели людей. Один тут же поднес к губам ловчий рожок, издал протяжный звук и поперхнулся, когда сверкнувший в полете кинжал треттинца вошел ему в грудь, пробивая кожаную рубашку.
Рум-рум-рум! — ответили барабаны.
Один из мэлгов с силой швырнул топорик. Очень быстро и проворно. Дэйт разгадал его движение за секунду до броска, увидел, как у того напряглись ноги, и уклонился, избегая удара.
Меч Мильвио с шелестом покинул ножны, а Дэйт вложился в выпад копьем, метя острием в незащищенное бедро ближайшего мэлга. Тот ловко парировал маленьким щитом, сбивая тычок в сторону, тут же сократил дистанцию, рубя, и Дэйту снова пришлось смещаться, одновременно поднимая руки, выставив древко перед собой, закрываясь им от меча.
Приняв удар, скользнувший по копью вниз, продолжая движение, развернулся, ткнув мэлга под колено. Но тот оказался шустрым малым, а тут уже и подоспел его дружок, попытавшийся перерубить человеку запястья. Пришлось отступить и поменять позицию так, чтобы держать обоих в поле зрения.
Треттинец тем временем дрался с последним людоедом, напористо наступая и ничуть не смущаясь тяжелого двуручного топора, который не мог угнаться за наемником.
Копье, пускай и короткое, в отличие от того же протазана или алебарды, в первую очередь предназначалось для уколов, но было очень эффективно, если не подпускать противника на ближнюю дистанцию. Простая работа. Шаг, выпад, укол. Шаг, выпад, укол. Внезапная смена угла атаки. Выпад. Укол.
Точно змея, обманным движением копье выскочило над щитом мэлга, воткнулось ему в лицо. Теперь отступить, левую руку на «пятку», и еще один укол, продавливающий, добивающий, в грудь.
Второй мэлг, отбросив щит, схватил левой рукой древко, потянул на себя, желая обезоружить Дэйта. Оба были сильны и начали бороться. Один пытался вырвать оружие, другой сохранить.
Мэлг слишком увлекся. Сражался с копьем, а не с человеком, забыв о мече в правой руке, которым стоило рубить. Разжав пальцы, Дэйт шагнул вперед, вплотную, предплечьем блокируя движение руки противника, чтобы тот не опустил клинок ему на голову, и, выхватив из ножен широкий кинжал, резким движением перерезал врагу горло — и тут же его обдало чужой кровью.
Ругаясь, да Лэнг вытер лицо рукавом и без того грязного гамбезона, проверяя, как там Мильвио. Тот уже возвращался, его противник лежал разрубленный надвое.
— За мной, сиор! И быстро.
Подобрав выроненное копье, Дэйт побежал за спутником, слыша, как в соседних кварталах крякают ловчие рожки растревоженных мэлгов. Совсем близко.
Слишком близко.
Здание, в которое заскочил южанин, стояло возле самого утеса. Полумрак, сырость, сгнившая мебель, потускневшие, сожранные плесенью фрески, в которых сложно было угадать задумку художника. Череда узких комнат и наконец какой-то чулан, где под ногами скрипели осколки посуды, разбившейся из-за рухнувших стеллажей.
— Плохой выбор, — сказал Дэйт, все еще чувствуя запах чужой крови, оставшейся на щеках, в бороде и пропитавшей одежду. — Мэлги не похожи на дураков. Они будут нас искать, проверят все дома, и здесь мы окажемся в ловушке. Надо двигаться дальше, если ты хочешь попасть наверх, к дворцу. Я видел лестницу в портовой части города.
— Там все затоплено. И есть другие дороги.
Он прижался вплотную к стене, что-то щелкнуло.
— Помогите, сиор.
Каменная панель отошла всего лишь на дюйм, механизм не использовали слишком долго, и дверь заклинило. Им пришлось приложить усилие, чтобы сдвинуть плиту настолько, чтобы протиснуться в затхлый коридор, а после, навалившись на нее, поставить на место.
— Старый ход, — поделился Мильвио, дожидаясь, пока Дэйт достанет кристалл, выручавший их в подземельях, и появится свет. — Говорят, его придумал кто-то из учеников волшебников, чтобы убегать в город.
— Путь наверх?
— Да. Если уцелели перекрытия. В любом случае, мы сможем здесь отсидеться, пока мэлги не успокоятся.
Тридцать шагов — и началась лестница с влажными ступенями, уходящая вверх под углом. Воздух здесь был тяжелым, затхлым, от него першило в горле.
Шли, пока не устали, сильно сбавив темп на второй части пути.
— Львы, — сказал Дэйт. — Откуда? Всегда считалось, что они погибли в войнах волшебников. Они оставили свои пещеры в горах, никто в Горном герцогстве никогда не видел их, если не считать тех, кто врал, что встречался с ними. Они ушли. Исчезли.
— Несколько семей д’эр вин’емов уцелело. Они выживали во время Катаклизма точно так же, как люди, сиор, и улетели далеко — так далеко, что вызвать их можно было лишь с площадки, на которой это племя когда-то заключило союз с первыми учениками Шестерых. Там связь между их землей и нашей наиболее тонка, и они слышат зов рога. Поэтому я туда и пришел. Мне нужно было попасть на Талорис, несмотря на начало сезона штормов, чтобы не ждать поздней весны.
— Когда они прилетали к людям в последний раз?
— Думаю, во времена Тиона. Хотя… кто знает? Они не ездовые лошади и не ручные зверьки, сиор. Д’эр вин’емы, как и эйвы — разумны. Они старше нас, дети этого мира, и слишком пострадали от действий человечества, чтобы быть к нему благосклонными. Наш друг окажет мне одну услугу, помня того, кому когда-то принадлежал мой рог. И на этом все. Мы расстанемся, он отправится к своему племени, а я и вы пойдем своем путем. Эпоху Процветания не вернуть.
— Выходит, мы, возможно, последние люди, кто летает?
— Выходит, что так, сиор.
Они продолжили подъем.
— Талорис считают местом зла. — Дэйта занимал этот вопрос. — Говорят, здесь полно шауттов, заблудившихся и тварей, которых нет даже в Пустыни. Что проклятье коснется любого, кто здесь окажется. Что тени тут живые, что они вселяются в человека, управляют им, приносят безумие. Ходят легенды о сидящем на троне Скованном, которого охраняют отвернувшиеся от света таувины.
— Надеюсь, вы не жалеете о том, что нам повстречались лишь мэлги, сиор.
— Не жалею. Но пытаюсь понять: ждать ли зла?
— Ждать. Оно есть везде, сиор. Не только в Талорисе. Просто имеет разные обличья. Что же касается этого места… Когда-то Скованный воспользовался запретной магией, одурманенный собственными страхами. И после Катаклизма и его гибели она осталась здесь на долгие века. Уверен, в урочищах, холмах, долинах рек и некоторых городских районах существует и поныне, порождая сущности и пугая даже мэлгов. Но со временем все слабеет, даже волшебство, и теперь тут куда безопаснее, чем в Пустыни. Если сохранять осторожность и не выдавать свое присутствие.
— Как мы.
— Да, — признал Мильвио.
— А шаутты? Ведь мэлги их солдаты, а значит, где-то поблизости есть и командиры?
— Мэлги их рабы. Они подчиняются из страха, а не потому, что хотят подчиняться. Когда приходит шаутт, то мэлги забывают о собственной воле, свободе и желаниях. Они живые существа и тоже не хотят умирать. Им проще выполнить чужие приказы, чем стать гниющим мясом или обедом для демона.
Путь наконец-то закончился, впереди появился слабый свет.
— Раньше там была потайная дверь, — задумчиво произнес Мильвио.
Но дверь отсутствовала, как и фрагмент стены, как и часть пола. Все это раскололось от колоссального удара, съехало вниз и вместе с большей частью дворца и утеса рухнуло в бушующее море. Отсюда были видны лишь торчащие над водой редкие обломки, давно сглаженные миллионами ударов волн, и грохот стихии заглушал рокот барабанов. Сейчас воин совершенно их не слышал из-за бушующего под ногами шторма.
Чтобы не упасть, оставалась узкая, сильно припорошенная снегом площадка, опасная и ненадежная, но ведущая к спасительному входу в сохранившееся крыло. Дэйт, ступая осторожно, посмотрел на часть здания, ту, что уцелела и теперь зияла перед ним рваными залами, комнатами и коридорами. Она напоминала фрагмент неровно разломанных сот, лежащих на тарелке.
— Мы высоко, — негромко сказал Мильвио, когда они оказались внутри, среди все той же сырости, полумрака, затхлости и давящей пустоты заброшенного дома, в котором давным-давно случилось несчастье и он был покинут. — Надо спуститься. Нет. Держитесь за мной, сиор. Будьте тихи и посматривайте по сторонам. И уберите кристалл, пожалуйста.
— Разве нам не нужен свет?
— Свет порождает тени, а тени в таких местах могут быть опасны. Не станем тревожить их без нужды. Глаза скоро привыкнут.
Треттинец повел Дэйта по коридорам, через мертвые холлы с расколотыми потолками и стенами. Он часто останавливался, словно забыв, куда следует идти дальше. В итоге они несколько раз возвращались, сворачивая с прежнего пути.
Перед залом, где на потолке были бронзовые балки, темно-зеленые, деформированные колоссальным ударом снизу, словно кто-то метил огромным кулаком в небо, Мильвио также замер. В окна лился дневной осенний свет, гремело море. Дэйт, крепко сжимая копье, периодически бросал взгляды назад, в мрачный коридор, по которому они пришли.
Время тянулось, но треттинец оставался на месте, словно чего-то выжидая. Наконец его терпение вознаградилось, Дэйт тоже это увидел — тень от бронзового каркаса, пересекавшая пол тюремной решеткой, внезапно слабо дернулась, точно спящий хищный зверь.
На всякий случай воин покосился на потолок, но, разумеется, балки и не думали шевелиться. Двигалась только их тень.
Мильвио сделал мягкий, осторожный шаг назад. Они ушли, не потревожив то, что поджидало случайного путника. Искали новые проходы, проверяли комнаты, оказывались возле лестниц, висящих над пустотой, и разбитых зеркал, из трещин которых с неспешностью дикого горного меда вытекала серебристая ртуть, тут же начинавшая дымиться.
Дэйт не обнаружил тут ничего, что бы напоминало о былой роскоши. Все краски выцвели, богатое убранство исчезло, уничтоженное веками. Мебель и ткани истлели, книги пожрала плесень, металл проржавел или же лежал в груде грязи, пыли, паутины, которые были основным наполнением комнат и залов. Казалось, что строение, некогда созданное великим волшебником, доживает последние дни и сырость грызет его изнутри, точно старая, затянувшаяся болезнь.
Этажом ниже, через анфиладу межкомнатных арок, на полу, удивительно белом и чистом для этого места, они увидели еще одну тень. Большую и материальную, похожую на раздутого паука, со странными щупальцами вместо ног. Она неспешно ползла прочь, волоча за собой изломанное тело мэлга, оставлявшее широкий красный след.
«Шаутт», — шепнули губы Дэйта.
Когда тварь вместе с добычей скрылась за углом, южанин вместо того, чтобы пойти прочь, точно безумный, крадущимися шагами поспешил в том же направлении. Дэйт с радостью бы его остановил, но понимал, что спутник знает «правила» этого места гораздо лучше, и самое разумное — просто подчиняться и не лезть со своими замечаниями и советами. Возможно, на первый взгляд логичными, но никак не подходящими для Талориса.
Мильвио свернул раньше, чем они наткнулись на демона той стороны. Спутники шли не мешкая, и Дэйт абсолютно потерялся, уже не понимая, на каком этаже находится и в какую сторону направляется.
Зал, куда привел его треттинец, был огромным. Больше всех, что он видел во дворце герцога да Монтага. Несмотря на окна, здесь царил густой полумрак, словно сейчас ночь, а не день. В одной из стен зияла дыра — не больше круглого щита, — и из нее лился свет: узкий луч, в котором кружились снежинки. Мильвио осмотрелся, пытаясь разглядеть то, что могло прятаться в темных углах. Наконец, убедившись, что опасности нет, поднял руку, призывая Дэйта остаться на пороге, а сам, обнажив меч, медленно направился вперед.
И только теперь воин заметил хрустальный трон, далекий и едва различимый. Он был готов поклясться, что там кто-то сидит, и не спускал глаз с неизвестного, чувствуя, как мурашки пробегают по спине, а ладони в перчатках, сжимающие копье, вспотели.
Дэйта никто не назвал бы трусом, но сейчас ему стало жутко. От понимания, к кому они пришли.
— Проклятье, — едва разжимая губы, прошептал начальник охраны герцога. Даже в бою с шауттами он не пугался. Совершенно иррациональный страх из детских лет, когда ему рассказывали сказки о Скованном, призвавшем Катаклизм. Впрочем, милорд да Лэнг не собирался паниковать. Страх пробудился и утих, подчиняясь его воле.
Мильвио вернулся через долгих десять минут, сказав негромко и удивленно:
— Никого.
В голосе наемника слышалось и разочарование, и задумчивость. Он рассчитывал на совершенно иное, и Дэйт готов был поклясться, что в зеленых глазах остывает ярость, которую южанин подавил, как воин Горного герцогства подавил свой страх.
— А он? — Кивок в сторону трона.
Молчание. Затем сухой ответ:
— Он давно мертв, и весь вред, что причинил, остался в прошлом.
— Я хочу его увидеть. Ближе.
Мильвио опустил плечи, кивнул:
— Хорошо. Если хотите.
Дэйт быстрым шагом подошел к хрустальному трону, уставился на вмурованную в минерал левую руку, на развалившийся скелет, лежавшие на земле кости, на череп.
— Это точно он? Великий волшебник? Мертв?
— Великие волшебники тоже люди. И тоже умирают рано или поздно. Он проиграл поединок Тиону, потерял все. Убийство Арилы привело вот к этому.
— Жаль, что у меня нет плаща или вещмешка. Я забрал бы его кости отсюда.
— Зачем?
— Тысяча лет достаточное наказание, Мильвио. Его стоило бы похоронить. Хотя бы в море.
Тот постоял, вложил меч обратно в ножны, стараясь, чтобы тот не шелестел:
— Право, мне тоже жаль, что у вас нет плаща или вещмешка.
— Ты получил то, что хотел?
— Ответы. И новые вопросы. Да. Получил. — Он серьезно кивнул. — Но теперь самое важное.
Треттинец направился к месту, из которого било солнечное копье света.
— Что это такое?
— Остатки старой магии асторэ, я полагаю.
— Она не опасна?
— Нет.
Дэйт подошел к дыре, смотрел несколько секунд, точно не веря, затем потрясенно произнес:
— Здесь ребенок…
— Камни, что мы нашли в пещере, действительно приносят удачу, — пробормотал Мильвио и тоже заглянул внутрь.
Во мраке, таком же бесконечном, как тот, в котором падал крылатый лев, неся их сюда, в белом теплом шаре солнечного света спала та, о ком так много рассказывала Шерон и кого Мильвио до последнего момента не надеялся найти.
— Кто это?..
— Дочь моего друга. Ее надо забрать отсюда.
— Слишком далеко, не дотянуться. Я мог бы попробовать подцепить копьем. Если свет вообще можно подцепить.
— Это лучше сделать моим мечом.
Дэйт не задавал лишних вопросов. Ему показалось, что по клинку пробежал розоватый всполох, когда Мильвио взял бастард и кончиком дотронулся до странной колыбели. Затем, преодолевая сопротивление, меч проткнул свет, словно тот был материальным.
— Получилось, — прошептал да Лэнг.

Метель сожрала день, окружила людей облаком холодных белых мотыльков, что бесконечным потоком неслись с неба. Они скрывали весь мир, протяни копье вперед — и едва можно разглядеть его наконечник.
Дважды мэлги оказывались слишком близко, Дэйт слышал топот, резкие выкрики, звон железа. Но они не увидели путников, не почуяли, пробежали мимо, к дворцу.
Рум-рум-рум, рокотали барабаны.
Сад с мертвыми сухими деревьями, встречавшими чужаков точно могильные призраки, был залит туманом. Странным, неестественным, недвижимым, несмотря на ветер, не поднимающимся выше колен, густым и плотным, словно сметана. Везде росли розовые цветы, занесенные снегом, скрытые дымкой, но Дэйт чувствовал их, давя подошвами.
Он шел первым, готовый колоть, если в белой круговерти появятся высокие темные силуэты. Мильвио следовал за ним, прижимая к себе все также спящего ребенка, а в правой руке удерживая меч. Лицо у южанина было задумчивое, он то и дело хмурился и тихо ругался на языке родного герцогства. Оба понимали, что, если начнется схватка, хрупкая ноша окажется под серьезной угрозой.
Мильвио не рискнул идти старым маршрутом через кварталы, где к этому времени все должно было кишеть мэлгами. Вывел их из дворца через площадь в сад: мимо разбитых статуй к лестнице, что длинной лентой полоза спускалась по склону в портовую часть города, к безумному морю.
— Откуда здесь ребенок? — Дэйт на мгновение остановился. — Что у тебя за друг, который оставил в таком месте свою дочь? На сколько лет? Как она выжила?
— Мы будем сейчас говорить о незначительном или займемся важным, сиор?
Весомый довод, пускай Дэйта и раздражало, что с момента, когда рухнули мосты через Улыбку Шаутта, он блуждает в потемках, мало что понимая. Начальник охраны герцога привык командовать и брать ответственность на себя, оценивая происходящее и не сомневаясь в отданных приказах. Теперь же главную роль в принятии решений играл треттинец, который знал гораздо больше, чем говорил, и не спешил делиться этими знаниями.
— Ребенок из заброшенного дворца проклятого города, где живут твари той стороны. Ответь мне лишь на один вопрос, сиор. И ответь честно. А потом я отстану и не спрошу ничего. Вынося эту кроху в большой мир, мы не подвергаем этот мир опасности?
— Нет. — Лицо Мильвио не дрогнуло. — Даю слово.
Больше они не разговаривали. Спускались осторожно, туман густой массой стекал вниз, скрывая обколотые ступени, и беглецы то и дело рисковали переломать ноги. Дэйт потерялся в белой пелене снегопада, замерз, устал, и не представлял, как далеко они отошли от дворца, но море с каждой минутой ревело все громче, уже дышало на них холодной крепкой солью и яростью пса, сорвавшегося с цепи.
В какой-то момент южанин передал девочку Дэйту, и тот аккуратно забрал ее, испытывая странное чувство, точно это было сокровище, что они долго искали, а теперь похищают из логова чудовищ.
Треттинец поднес рог к губам, и тот издал знакомый низкий стон, переходящий в рокот, словно где-то падали огромные валуны.
Рокотал весь мир. Рог. Барабаны мэлгов. Море.
Дэйт прикрыл девочке уши, но вряд ли это помешало бы ей услышать, если бы не противоестественный сон, что захватил ее.
— Теперь они знают, где мы. Я прикрываю, а вы спускаетесь, сиор.
Снова выматывающая дорога, под гром барабанов мэлгов, изменивших ритм, под звуки ловчих рожков, доносящихся сверху, от начала лестницы.
Копье с шелестом вылетело из метели, пронеслось над головами спутников и исчезло, упав далеко внизу. Первый мэлг, прыгая через ступени, выскочил на них, занося меч. Мильвио встретил его восходящим ударом, лишив руки с оружием, в развороте перерубил ребра, и Дэйт, отшагнув, чтобы в него не врезалось тело, ткнул копьем, скорее для того, чтобы быть уверенным в том, что враг точно уже не поднимется.
Второму, появившемуся сразу за первым, южанин снес голову, затем ударил ногой в нижнюю часть щита третьего, раскрывая брешь, воткнул бастард под грудину, пробивая насквозь.
Следующая волна из четырех людоедов накатила на них через минуту. Узость лестницы мешала тварям действовать одновременно, и Мильвио рубил им ноги, отбивая порхающим клинком удары вражеского оружия.
Снова спуск. Снова отряд мэлгов, как раз в то мгновение, когда Мильвио вновь поднес к губам рог. Южанин уже не успевал поменять его на клинок, и Дэйт, положив девочку на землю, бросился вперед.
Он успел отразить несколько ударов сверху, когда взвыл ветер, заставив снежинки испуганно отпрянуть во все стороны, и мощная тень пронеслась мимо, лапами разметав наседавших мэлгов, забрав с собой нескольких в воздух и исчезнув в метели.
Лев приземлился через минуту, заняв собой все свободное пространство, рыкнул на непонятном языке.
— На спину! Быстро! — крикнул Мильвио.
Дэйт отбросил копье, подхватил ребенка, неловко взбираясь, и, оказавшись на звере, увидел, что на ступенях стоит еще один мэлг. Только глаза у него были не черные, а словно расплавленный металл.
Шаутт занял подходящее тело.
В его руке сверкнуло нечто, то, что Дэйт счел молнией. Грохнуло так, что даже море и барабаны перестало быть слышно.
Во вспышке, направленной на Мильвио, воину на мгновение показалось, что меч южанина больше не меч, а массивный стальной веер. Им, точно щитом, тот закрылся от ослепительной ломаной молнии, отражая ее в сторону.
В следующий миг лев оказался в воздухе, и все исчезло за телами снежных мотыльков.
— Стой! Куда?! Куда?! — заорал Дэйт, с ужасом понимая, что едва может удержаться с помощью одной руки, что они бросили треттинца там, внизу, с чудовищем той стороны.
Лев набирал скорость, не слушая, летя куда-то выше, затем ниже, после закладывая вираж, такой крутой, что Дэйту уже было не до криков и увещеваний, ему надо было усидеть и не потерять живой «трофей».
Внезапно промелькнул каменный склон, площадка и огромные барабаны, в которые били несколько мэлгов, море, рычащее словно жадный дракон, а затем Дэйта вдавило в спину льва, и они вновь очутились на ступенях.
Южанин был жив, его куртка дымилась, волосы оказались сожжены на концах, а шаутт корчился на земле, и кровь в виде ртути шипела на лестничных ступенях.
Мильвио сел впереди, забрал девочку, в следующий миг они снова были в небе, и Дэйт торжествовал, что с каждой секундой Талорис все дальше от них.

Огонь в очаге жадно поедал дрова, Калей спал у себя, наверху, и Ирма, замешивая тесто, слушала, как за закрытыми дверьми и ставнями бушует стихия.
Море Мертвецов рокотало прямо за домом, проходя сквозь каменные волнорезы-бивни, штурмовало нимадский берег под песни уин, на радость кракенам и утонувшим кораблям. Сезон штормов был в самом разгаре.
Несколько дней как пошел снег, и старый город на краю мира ждала долгая зима, когда большинство жителей сидели по домам, пряли, чинили сети и готовили лодки к новому сезону.
В дверь постучали громко, решительно и, что самое главное, совершенно неожиданно. Хмурясь, она вытерла натруженные руки тряпкой, думая о том, кто мог прийти в ее дом на ночь глядя. По привычке посмотрела на огонь, убедившись, что он не изменил цвет и на улице не заблудившийся. Впрочем, вернувшиеся мертвецы не имели привычки стучать, точно живые люди.
Но что-то явно случилось, потому что не в традициях жителей Нимада ходить друг к другу в гости в такое время. Когда темнеет, в городе лишь патрули, следящие за тем, чтобы фонари не горели синим, да указывающие, спешащие на помощь к тем, в чьем доме случилась беда.
В последний год это происходило чаще, чем помнила Ирма — слишком много стариков и слишком мало молодежи, отправлявшейся в Арант в поисках лучшей жизни.
— Кого белые овцы на гребне притащили?
— Послание от Шерон, указывающей! — раздалось с той стороны.
Услышав имя ученицы Йозефа, ушедшей из города уже больше двух лет назад, женщина подняла засов.
Фонарь над дверью раскачивался из-за ветра как проклятый, бросая тени на крыльцо, и человек, стоявший там, показался Ирме очень высоким. Она заметила рукоятку меча, торчавшую над его плечом, сверток, который он держал в руках, а затем услышала певучий голос и незнакомый акцент чужеземца.
— Сиора. Вы знаете указывающую, что я назвал?
— Да. Знаю, — настороженно произнесла она.
— Тогда у меня просьба от нее для всего города. Шерон надеется, что Нимад сохранит и позаботится об этом ребенке.
С этими словами незнакомец протянул сверток Ирме.

Глава тринадцатая
Почти герцогиня

Что мне делать? Все плохо, а ты на другой стороне земли. Мелистат обезумел, сорвался, потерял над собой контроль и убил ее… [Неразборчиво из-за разводов, так похожих на слезы.]…моляла не делать этого, держать себя в руках! Она никогда не была злом, он просто расправился с невиновной, и что теперь, мой брат? Что мы скажем Тиону? Как я смогу смотреть ему в глаза?! Неспособность нашего учителя контролировать эмоции привела нас… Если бы Нэко только осталась жива, она бы его остановила! Шестеро, я не знаю, что теперь будет! 
Предположительно утраченная записка Лавьенды Гвинту в день, когда Скованный убил Арилу  

У тихих почтительных служанок были ловкие и осторожные руки. Они суетились вокруг Шерон уже три часа и теперь натирали темные волосы девушки розовым маслом, отчего те стали тяжелыми и блестящими. Их убрали в сложную прическу, насколько позволяла длина, закрепив ее заколками, украшенными лазуритами.
Платье, которое ей принесли, помогли затянуть завязки и застегнули на шее золотые замочки, удерживающие лямки, тоже было цвета лазурита. Очень странное, одновременно казалось сотканным из металла, так оно блестело и переливалось, но в то же время тонким, почти невесомым, словно бы сделанным из воды — ткань буквально текла по ее фигуре.
Она покосилась на Бати. Тот вальяжно сидел на диване, убивая уже шестую чашку кальгэ.
— Что это за материал?
— Серфо. Не слышали? Серфо из Черной земли, моя дорогая. Из страны загадок и тайн, оставшихся с прошлых эпох. Она закрыта для большинства чужаков, но с купцами нашего герцогства чернокожие торгуют довольно охотно. В Черной земле обитают существа… назовем их бабочками для простоты, хотя они жили во времена, когда люди еще не появились, а по миру ходили эйвы… Хм… — Он сделал глоток и поставил чашечку на блюдце. — Так вот, из крылышек этих бабочек получают нити, а из нитей, соответственно, такую чудесную ткань. Стоит она, кстати говоря, безумных денег, и позволить ее себе могут только очень богатые и влиятельные люди.
Шерон подумала, что вряд ли эти странные бабочки отдают свои крылья добровольно, чтобы порадовать богатых бездельниц.
— Вы не впечатлены, моя дорогая. — От Бати не укрылась ее реакция.
— Красотой ткани? Впечатлена. Ценой? Нет. Я выросла на суровом севере, и у нас в почете шерсть, кожа, лен, мех. Когда я стала путешествовать по другим герцогствам, то смогла оценить полезность стали, господин Бати. В этом же несомненно прекрасном платье нельзя спастись на снежных пустошах, перейти горы или сражаться с врагами. В обычной жизни, там, за стенами Небесного дворца, оно совершенно бесполезно. Ну, если только я не хочу привлечь внимание тех, кто захочет его с меня снять.
— Так вам и не надо покидать дворец, милая Шерон, — улыбнулся Бати.
Служанка принесла ей тяжелые, массивные украшения. Колье, браслеты, серьги, кольца. Яркое золото и все тот же лазурит.
— Я не смогу это надеть, — покачала головой Шерон.
— Почему?
— Кто дает мне драгоценности?
— Полагаю, что это благодарность его светлости за вашу помощь в крыле Скарабеев.
— Мой друг рассказывал о законах Карифа. Касаемо дорогих ювелирных украшений, которые предлагают носить незамужней женщине богатые дворяне. Принимая их, женщина соглашается следовать «закону покровителей». То есть признает право мужчины быть ее покровителем и считается его собственностью. Не требуется даже произносить никаких клятв, надо всего лишь застегнуть подаренный браслет на руке и чтобы его увидели другие.
Бати смотрел на нее из-под полуприкрытых век.
— Это старый закон. Удивительно, что ваш друг вообще о нем знает. Подобным правом в благородных семействах не пользовались лет сто пятьдесят.
Она помнила слова Мильвио, так что осталась непреклонна:
— Пускай и дальше все так и остается.
Служанка покосилась на Бати, ожидая его решения, заметила слабый кивок и с поклоном отошла, но золотые безделушки не унесла, положила подушку на столик с фруктами, надеясь, что девушка передумает.
— Возможно, кто-то будет разочарован.
— Возможно, — безучастно согласилась Шерон. — Я и так пошла вам навстречу, позволив одеть меня в это. Пожалуйста, не просите о большем.
— Вы выглядите почти как герцогиня. А с драгоценностями…
— Но я не герцогиня, господин Бати. Не стремлюсь быть ею и не буду. Не хочу, чтобы кто-то ошибся и принял меня за ту, кем я не являюсь.
Она подошла к зеркалу, внимательно рассматривая себя. С напитанными маслом волосами, в этом платье и с подведенными сурьмой глазами, ставшими слишком темными, указывающая не узнавала свое отражение. Ей не нравился результат, но приходилось играть по чужим правилам.
Без кубиков она ощущала себя ущербной, калекой, словно ей отрубили руку. Раньше, даже если костей не было рядом, Шерон не испытывала такого чувства, но сейчас, с их абсолютной потерей, исчезновением из этого мира, ее терзали фантомные боли. С тех самых пор как она выздоровела после завершения работы в крыле Скарабеев.
А еще теперь она постоянно чувствовала тот самый «поток», что спас ее. Он был рядом, только руку протяни, и девушке постоянно приходилось напоминать себе, что брать очередной «аванс» у неизвестного, особенно когда это не нужно — чревато возможными неприятностями.
— Как вы себя чувствуете, дорогая? Мы все волновались за вас.
— Спасибо. Ярелу больше не надо будет нести меня через весь дворец к лекарю.
— О, что вы. Ему было приятно оказать вам такую маленькую услугу. Все мы впечатлены вашими умениями и способностями.
— Очень надеюсь, что их не придется больше применять, — сухо сказала Шерон, отворачиваясь от зеркала. — Могу я позволить себе вопрос?
— Конечно.
— Вы всегда в женской одежде. Почему?
— Я дэво. — Заметив, что она не понимает, Бати вздохнул. — Вечно забываю, что вы чужая.
Шерон прекрасно знала, что он лжет. Помощник герцога не страдал плохой памятью, но, как требует того игра, кивнула.
— Я уроженец Мута, и в наших традициях, чтобы некоторые мужчины носили женское платье. Те, кого родители посвятили храму Мири и кто принимает богиню в ее облике, нося этот облик сам. Я ее скромная служанка.
Шерон никогда не слышала, чтобы строили отдельные храмы одной из Шестерых.
— Культ?
Бати провел рукой по воздуху:
— На материке некоторые даже называют это сектой. Но наша община мала, мы не представляем угрозы для храмов, посвященных всем Шестерым, а Мут страна безлюдная и труднодоступная. Так что… храмы Мири существуют. Я всецело предана богине и это, — Бати коснулся юбки, — дань уважения за ее благословение.
— Как же человек из храма вдруг оказался в услужении герцога Карифа?
— Герцогов. Я служил и отцу нынешнего владетеля. Что же до того, как это произошло… немного ошибок молодости, немного помощи от Мири, цепь случайностей и удачных совпадений. Здесь, во дворце, мне не запрещают следовать вере моего герцогства, поэтому традиционная одежда дэво на мне все эти годы.
— Как объясняет это храм? Платье.
Бати склонил голову:
— Вам дико видеть мужчину в женской одежде?
— Если честно, мне все равно. Я не испытываю ничего, кроме любопытства, потому что на Летосе подобное точно не встречается.
— Мир велик, — прикрыл глаза Бати. — Всегда встречаешь что-то новое. Вы — дэво. Я — указывающую. Представляете, сколько еще есть вещей, о которых мы даже не подозреваем?
Она знала сколько. Эйвы, Войс, Кам в подземелье, сойки, мэлги, гратанэхи… Мир с того дня, как она оставила Нимад, изменился, хотя Йозеф и говорил, что Катаклизм его полностью уничтожил, оставив лишь жалкие осколки.
Эти осколки были отнюдь не жалкими.
— Мы готовы? — Бати встал с дивана.
— Не мне решать.
Он резко щелкнул пальцами, появились две новые служанки, в кобальтовых платьях из шелковой ткани, поклонились ей, застегнули на лодыжках ремешки туфель, вывели в сад. Одна из девушек предупредительно распахнула над ней синий зонтик, закрывая от жаркого солнца.
— Пожалуйста, госпожа. Умоляю следовать за мной.
— А вы, господин Бати? — спросила Шерон. — Составите мне компанию?
Тот хмыкнул:
— Моя задача была в другом, моя дорогая. Но я могу дать вам напоследок ценный совет.
— Приму с радостью. — Она знала, что иногда стоит проявлять вежливость.
— Не отказывайте герцогу. Или, по крайней мере, не говорите «нет» сразу и так резко, как вы это любите делать. Будьте более дипломатичны, и, быть может, это пойдет на пользу.

О ее приходе возвестили медные трехъярдовые карнаи, в которые трубили двадцать музыкантов в расшитых серебром толстых халатах из верблюжьей шерсти. Люди потели, но исправно надували щеки, заставляя огромные духовые инструменты издавать совершенно немузыкальные стоны.
Она очень хотела побыстрее пройти мимо, но Ярел, шедший первым, никуда не спешил, и приходилось подниматься по лестнице медленно и чинно. Служанка все так же несла над ней зонт, вторая помогала держать подол дорогого платья. По бокам шествовали шестеро воинов, вооруженных глефами, в шароварах и тюрбанах бело-голубой расцветки, которая отмечала первую роту, называемую «Серыми клинками».
Поднявшись по лестнице, они подошли к дверям, и бело-золотые створки распахнулись.
— Это зал Вечерних грез, милостивая госпожа, — прошептала служанка, передавая зонт слуге и продолжая почтительно следовать за ней, не поднимая глаз. — Очень большая честь.
Зал был прекрасен, словно вырублен из уходящего света и густых розовых красок, каскадами уходя вверх, к далекому трону. Служанки разулись, а после, склонившись, сняли туфли с Шерон. Она не знала правил церемонии, и сопровождающая тихо шепнула:
— Женщинам в зале совета запрещено быть в обуви. Это оскорбление.
У Шерон имелись иные мысли на этот счет, но она держала их при себе.
Плиты на полу оказались ледяными, но, по счастью, через три шага начинался теплый ковер, и она с удовольствием погрузила ступни в глубокий ворс.
Глашатай, находящийся далеко, у трона, начал говорить, и его голос, несмотря на расстояние, был прекрасно слышен во всем помещении.
— Владетель Азим Эш-Тали, Великолепный, Гриф барханов, Отец нации, Всадник тысячи кобыл, Ветер что приносит прохладу, Благословенный Солнцем, Луной и Звездами, любимец Шестерых, милостью Солнца, Луны и Звезд герцог Карифа, объявляет, что Шерон из Нимада, уроженка герцогства Летос, указывающая, является его личным гостем, со всеми привилегиями, что дает этот статус! Как и любимым женам его светлости, да продлится его правление на века, а их красота на тысячелетия, ей позволено ходить обутой в присутствии сановников и министров в официальных залах Небесного дворца!
Пришлось остановиться, потому что служанки, точно заведенные шептавшие «Большая честь, милостивейшая госпожа! Какая большая честь!», подобострастно надевали ей на ноги туфли, пока глашатай продолжал читать указ:
— За заслуги перед герцогством Шерон из Нимада получает титул «дворцовая дама», что дает ей право на кров и защиту на территории дворца, охрану двумя гвардейцами при выходе в город, право быть судимой только решением Ближайших или его светлостью и свободной от городских судов, право получать ежегодную ренту в размере указанном законом, право быть казненной удушением с помощью бирюзового шнура в случае преступлений против Карифа или семьи его светлости.
Шерон подумала, что будь сейчас рядом Лавиани, она бы всенепременно вставила какую-нибудь остроту за сомнительную честь быть задушенной цветастой веревкой.
— Кроме того! Шерон из Нимада с этого момента называется Близким Другом Его Светлости, ей позволено сидеть в его присутствии, ограничивать приветствие малым поклоном, не целовать туфлю и руку, присутствовать на важных собраниях, давать советы, лицезреть его детей, дружить с его женами, есть за его столом и сажать на руку его соколов!
— Большая честь, милостивейшая госпожа! — снова зашептали служанки, едва не плача от счастья за нее. — Какая большая честь!
Они поднимались по лестнице к трону, каскад за каскадом, и вдоль всего пути ее встречали собравшиеся здесь мужчины. Изумрудные тюрбаны, павлиньи перья, шкуры леопардов, барсов и тигров, зеленые, золотые, алые халаты, богато расшитые, украшенные драгоценными пуговицами. Чиновники, министры, хозяева провинций и оазисов, уважаемые жители Эльвата. Старые и молодые, толстые и худые, бородатые, с серьгами в ушах, с подведенными глазами и пальцами, украшенными перстнями, все они смотрели на нее и кланялись.
И Шерон, стараясь держать спину прямо, проходя мимо, ловила на себе совершенно разные взгляды.
Любопытные. Заинтересованные. Оценивающие. Удивленные. Задумчивые. Испуганные. Полные зависти, ненависти, неприятия. Она для них была неожиданностью, вызовом, диковинной зверушкой, загадкой, чудовищем и той, кого возможно использовать в своих целях в дворцовых интригах. Один из них, тот самый господин Эль-Шельх, что пытался вручить ей «волшебное» перо, поклонился особенно низко.
Некоторые мужчины кивали, было и несколько вежливых улыбок, кое-кто оценивающим взглядом касался ее фигуры, и, минуя ряды встречающих, Шерон чувствовала тихие быстрые шепотки, которые, казалось, трогают ее обнаженные плечи, шею и спину.
Из-за всей ослепительной роскоши, которой привыкли окружать себя во дворце влиятельные люди, она ожидала, что трон будет отлит из золота и украшен всеми возможными драгоценными камнями. Тем сильнее было ее удивление.
Он выглядел великолепно, но куда менее дорого, чем представляла указывающая. Черное и красное, отполированное временем благородное дерево, темно-оранжевый сердолик и бледно-зеленый, цвета молодой листвы, хризопраз. Трон пустовал, и Ярел свернул направо, к дверям, где встречающие их гвардейцы стукнули пятками глеф об пол, приветствуя ее.
Началась череда помещений одно роскошнее другого, где малахитовые залы сменялись бирюзовыми, а те становились хризопразовыми и, наконец, изумрудными. Слуги, встречавшиеся на пути, низко кланялись, и присоединившиеся к процессии три девушки с большими корзинами бросали под ноги Шерон розовые лепестки озерных лилий.
Перламутровые двери перед ней распахнулись, служанки и стража остались при входе, внутрь вошел лишь Ярел, и Шерон последовала за ним, стараясь не спешить.
Эту часть дворца охраняла другая рота гвардейцев, в алых шальварах, бирюзовых безрукавках и тюрбанах. Они стояли в каждом коридоре и возле каждой комнаты, внимательно следя за тем, как двигаются посетители.
Усатый воин в богатой одежде сухо кивнул Ярелу, поклонился Шерон, прикладывая руку к сердцу.
— Несравненная госпожа, я командир третьей роты гвардии, его светлость ждет вас.
Ярел, командир первой роты, сделал показательный шаг к стене, сложив руки на груди, передавая ответственность за нее другому. Следующий зал наконец-то смог поразить Шерон. Это была библиотека, спиральной лестницей уносившаяся ввысь, к стеклянному коническому куполу, через который внутрь проникал свет.
Галереи от центрального холла расходились в стороны восьмью лучами, и вдоль стен тянулись высоченные, в шесть человеческих ростов, стеллажи, забитые книгами. Здесь их были десятки тысяч, и указывающая потрясенно смотрела на сокровищницу знаний, в которую ее привели.
— Моя дорогая! — Кария в черном платье появилась из-за поворота.
— Ваша светлость.
— Ах, перестань. — Герцогиня расцеловала ее в обе щеки и, взяв за руку, повела через зал. — Между лучшими подругами не может быть никаких церемоний.
Обе знали, что они не «подруги» и совершенно не «лучшие», но Шерон уже успела понять, что у людей, живущих во дворце, иные правила и традиции. Здесь тебя могут назвать братом, а через час перерезать горло, и никто не удивится подобному повороту событий.
— Знаешь, то, что ты сделала там… О подобном я читала только в легендах. — Кария закатила глаза, изображая восторг. — Когда Нейси пробивала себе дорогу через долину шауттов.
— Я не великая волшебница, ваша светлость.
— Прошу. Нет. Умоляю. Просто Кария. Пожалуйста.
Шерон склонила голову, соглашаясь на ее просьбу:
— Не могу отказать герцогине Карифа.
Две знакомые ей женщины, сидевшие на ковре и читавшие книги, завидев их, отложили фолианты в сторону. Сперва в щеки расцеловала алагорка, затем карифка.
— Это моя сестра Яс, — представила Кария маленькую карифку. — Любимая жена моего повелителя и мать наследника. А это моя младшая сестра Мэриэтт.
Алагорка не смогла изобразить дружелюбия и просто кивнула.
— А это наш муж. — Кария указала вправо, и Шерон наконец увидела мужчину, который внимательно разглядывал ее, прислонившись к колонне.
Она слегка поклонилась, радуясь, что ей не надо вставать на колени, целовать его туфли и руку. С этим могли возникнуть проблемы, и тогда бы дальнейшая беседа вряд ли пришла к чему-то положительному.
Худой и высоченный, с бескровными губами мертвеца и аккуратно подстриженной бородкой, он смотрел на нее точно аист на лягушку.
— Героиня моего дворца. — Голос у него был тих и спокоен. — Кариф перед тобой в неоплатном долгу.
— Это работа указывающей, ваша светлость.
— Любой из тех, кого ты видела в зале совета, использовал бы мою похвалу в угоду себе, дабы попросить… — Он сделал слабое, пренебрежительное движение запястьем. — Что они там обычно просят… Всякую ерунду. Тем ценнее твой ответ. Яс, составь нам компанию.
Они прошли к веранде с натянутым над нею тентом из полосатой ткани. Три ступеньки вели на широкий луг, залитый солнцем, где прыгали упитанные белые кролики. От Шерон не укрылся прислоненный в углу лук и полный колчан стрел с пестрым оперением.
— Учу младшего сына стрельбе, — сказал герцог. — Ты умеешь стрелять, Шерон?
— Нет, ваша светлость. Ни разу не приходилось.
— Хочешь попробовать?
Она чувствовала здесь свежую смерть и смерть старую и не желала множить ее без нужды.
— Возможно, чуть позже, ваша светлость. Разумеется, если вы не возражаете. Я неуклюжая ученица.
— Ты скромна, — сказала Яс, с ногами забираясь на диван. — Мастер Шамси отзывался о тебе, напротив, как о талантливой. Ну, раз кролики остались в безопасности…
Она громко щелкнула пальцами, и слуги принесли напитки и фрукты. Шерон, которую пригласили сесть в кресло, посмотрела на стражников, замерших в отдалении, но все-таки достаточно близко, чтобы прийти на помощь.
— Я хотел убить тебя, — сказал герцог, продолжая внимательно изучать ее лицо. — Ты опасна и доказала это в крыле Скарабеев.
— Но также доказала свою полезность, раз я все еще жива, ваша светлость?
Он выпил вина, положив руку на спинку дивана, а его жена легла к нему на колени, и ее незаколотые волосы волнами упали вниз, коснувшись земли.
— Что со мной, герцогом, случилось бы на Летосе, если бы указывающие узнали, что я держу при себе заблудившегося?
— Вас бы утопили в море уже на следующий день, ваша светлость, — честно ответила Шерон. — И, собственно, никто бы не стал вас защищать или оправдывать. Даже ваша семья, если, конечно, она не захотела бы добровольно разделить с вами эту участь.
— Ты бы разделила такую участь, моя луна? — с насмешкой спросил он у Яс.
Та неспешно ответила:
— Жены Карифа всегда следуют за своими мужьями, мой повелитель. Пришлось бы мне нырнуть следом за тобой.
— Утопили… — Азим Эш-Тали с пренебрежением поднял брови, словно так и не поверив. — Меня? Правителя?
— Боюсь, что так, ваша светлость. Летос — суровая земля, и ее законы едины для всех.
— Остается порадоваться, что мы не на Летосе, — усмехнулся герцог. — Я наблюдал за финалом. Кто это был?
Шерон поняла, что герцог спрашивает о страшном «палочнике». Она не знала, поэтому назвала одно из мифических существ Летоса, о котором сохранилась лишь память.
— Утырга, ваша светлость. Он довольно редок.
— Насколько редок?
— Его не встречали почти восемь веков.
Герцог кивнул.
— Вы уже успели узнать, что я люблю редкие вещи.
— Не жалейте, что он отправился на ту сторону, ваша светлость. Боюсь, он не согласился бы стать экспонатом вашей коллекции.
Азим Эш-Тали подумал, перебирая волосы жены, поднял темные глаза на указывающую:
— Я хочу получить череп сулла.
Она тоже много чего хотела. Чтобы Мильвио вернулся к ней, чтобы она не терзала себя мыслями о том, что случилось с Лавиани, и появилась надежда на то, что с Тэо все в порядке. Еще она жаждала обрести свободу. Убраться из этого непонятного места как можно дальше. Но понимала, что свои желания реализовать гораздо сложнее, чем чужие. А также помнила предостережение Бати.
— Он будет у вас.
— Когда? — быстро спросил герцог.
— Сегодня, ваша светлость. Стоит вам лишь отослать за ним верного человека. Вход на кладбище, ближайший от моего дома. Возле старой пирамиды, склепа, украшенного статуями фенека. Пусть копают у южной стены, там, где кладка наиболее разрушена. Хочу лишь предупредить вашу светлость, что раньше я никогда не сталкивалась с такими существами и не знаю последствий… хранения его останков.
— У моего прапрадеда был такой. Его часть. Он подарил череп герцогу Соланки, когда заключал союз. Эта вещь не опасна. Что ты хочешь взамен?
— Ничего, ваша светлость. Это моя благодарность за гостеприимство, заботу и столь прекрасное платье. — Она понимала, что просить то, что ей действительно нужно, бесполезно.
Герцог покивал:
— Ты не приняла ни одну из тех драгоценностей, что подобрали для тебя мои жены. Знаешь, что з «закон покровителей» не распространяется на подарки от женщины женщине?
— Я слышала об этом.
Герцог позвонил в колокольчик, шепнул слуге, и тот пригласил Карию. Блондинка сняла с руки тяжелый браслет, украшенный крупными сапфирами, протянула Шерон.
— С искренним почтением от семьи Эш-Тали, — с улыбкой произнесла она, садясь затем у ног мужа.
Шерон застегнула браслет на левой руке, понимая, что его тяжесть нельзя не замечать.
— Те солдаты, что были убиты тварью. Ты подняла их, хозяйка мертвых, и они помогали тебе. Недолго, но достаточно, чтобы имеющие глаза увидели это. Ты первая из этого племени за века. И уж точно первая, кто допущен так близко к правителю.
— И мы приходим к тому, зачем я здесь? И зачем вы меня показали другим?
— О, — сказала Кария. — Совет не знает о той твоей стороне дара. Они найдут его слишком… возбуждающим. А увидели они тебя для того, чтобы разнести по герцогствам весть, что у моего мужа есть друзья. Сейчас наступают времена, когда у владетелей появляются очень… странные помощники. У кого-то асторэ, у кого-то указывающая, скрывающая в себе тзамас. Фишки пока расставляются на досках, но в любой момент могут начаться «верблюжьи прыжки».
— И вы надеетесь, что вам повезет с игральными костями, — вспомнила Шерон фразу, которой ее научила Кария.
Та беззвучно хлопнула в ладоши, одобряя сказанное.
— Мы должны быть готовы и приобретать союзников в разных областях. Даже если они на «ты» со смертью и повелевают ею.
— Я объявил тебя своим другом, Шерон из Нимада. Но друг ли ты мне? — спросил герцог.
Шерон помолчала, подбирая правильные слова.
— Дружба возникает не сразу, ваша светлость. Это долгая работа двух людей. Я не могу считать вас другом. Пока не могу. Но хочу заметить, что и врагом назвать вас у меня не получится. И я точно этого не хочу.
— Лучший ответ на твой вопрос, мой господин, как мне кажется. Остальные бросаются уверять тебя в дружбе, теряя на бегу бархатные туфли, — оценила Кария.
— Что же, — принял решение Азим Эш-Тали. — У нас есть время, чтобы научиться доверять. Ты моя гостья, и дворец в твоем полном распоряжении. Женский Угол, библиотека. Только попроси и ни в чем не будешь нуждаться.
— Но я по-прежнему не могу отсюда уходить.
— Через какое-то время ты получишь подобное разрешение. Разумеется, покидать дворец лучше всего в сопровождении гвардейцев, так безопаснее.
— Разумеется, ваша светлость, — так же небрежно ответила Шерон.
— Если ты хочешь, чтобы твоя сестра жила здесь, мы пригласим ее, — предложила Яс.
— Я обдумаю это. Благодарю, миледи.
— Что тебя сдерживает? — Яс приподнялась с колен мужа, опираясь на локоть. — Почему ты не воспользуешься силой и не уйдешь?
— Как далеко я уйду?
— Это ты скажи мне. Как далеко?
Шерон посмотрела ей в глаза, сказав жестко:
— Возможно, слишком далеко, чтобы вернуться обратно, моя госпожа. Я не хочу этого. И не стану делать то, о чем потом пожалею.
— Они спорят вечерами, — объяснил герцог. — Яс и Кария. Мои луна и звезда. Кто ты? Насколько можешь быть ценна для нас? Умеешь ли ты это делать всегда или только в секунду опасности?
Карифка мягко встала, взяла лук и вытащила стрелу из колчана. Ее движения были столь плавны, мягки и изящны, что выстрел больше походил на начало красивого танца. Стрела злой пчелой сорвалась с тетивы и пробила одного из ничего не подозревавших кроликов.
Его смерть ручейком лизнула губы Шерон, растворившись в вечности.
— Покажи мне! — Яс повернулась к ней. — Нам! Все, что ты можешь!
Шерон легко, слишком легко, могла бы заставить зверька ожить. Напасть на следующего. А потом, чем шаутт не шутит, отправить их на стражника, и тогда…
«Стоп! — Она одернула себя, и наваждение отступило, возвращая ясность мыслей. — Спасибо, Мильвио».
Она все еще оставалась указывающей, а не хозяйкой мертвых.
— Простите, миледи, — произнесла Шерон. — Но я вряд ли способна вернуть жизнь несчастной зверушке.
Яс с усмешкой положила лук, сказав Карии:
— Ты проиграла спор, сестра. И должна мне.
Кария развела руками.
— Не знаю, чего ты ждала, сестра. Лично я получила подтверждение, что она достаточно умна, чтобы не показывать свою силу всякому, кто желает ее увидеть. Наверное, мы утомили тебя, Шерон. Отдохни, и скоро мы поговорим о шауттах и о том, как ты можешь быть нам полезна.
Уроженка Летоса поняла, что встреча закончена, а потому поднялась из кресла и поклонилась каждому из присутствующих.
— Дай мне слово, Шерон из Нимада, — сказал герцог. — Что не покинешь дворец, пока не получишь от меня разрешения.
— Разве мое слово что-то значит для вас, ваша светлость?
— Нет. Не значит. Но, возможно, оно что-то значит для тебя? Говорят, слово указывающих нерушимо. Во всяком случае на Летосе.
Шерон посмотрела на лужайку, на белую тушку мертвого зверька, пронзенного стрелой. Даже отсюда она чувствовала, как пахнет его кровь, и в ней начинал просыпаться голод. Не ее голод. Чужой. Того, кто спит в ней.
— Даю слово. Слово указывающей.

Глава четырнадцатая
Стражи традиций

В Севуре казнили Ри Яркое Знамя. Она была правой рукой Рыжего Оглена, великого таувина, основателя ордена. И даже он, ее лучший друг, честный и праведный, не попросил у короля о снисхождении. Ибо Ри нарушила традиции таувинов, выступив против закона. А в Едином королевстве нет ничего важнее правил, установленных Шестерыми, ибо, если их нарушить, воцарится хаос и придут шаутты. 
«История законов Единого королевства». Том восьмой  

Мильвио прижался лбом ко лбу огромного льва, затем сделал несколько шагов назад, сказав что-то. Зверь повернулся к Дэйту, и тот поклонился, точно перед ним был герцог.
Несколько мгновений д’эр вин’ем изучал человека, а потом благосклонно кивнул, отвечая вежливостью на вежливость. Он подпрыгнул, поднимая ветер, сухую листву и пригибая к земле ветки колючего падуба. На секунду закрыл собой солнце, улетая на запад.
Спутники смотрели, как лев скрывается в ущелье, и Дэйт подумал о том, что сохранит память об этом создании до самой смерти. Несколько дней ему повезло находиться рядом с самой настоящей сказкой.
— Жалеете, сиор? — спросил Мильвио.
— Что он улетел? Если честно, то радуюсь. — Видя, как южанин приподнял бровь, пояснил: — Мой род беден, и мне повезло, что когда-то давным-давно, когда я еще был мальчиком, я попал на обучение к мастеру оружия, который учил и других знатных детей. В том числе и Кивела да Монтага, сына герцога. Мы дружили, пока оставались юными, а после я стал служить ему. Благодаря этому дела моей семьи упрочились, а я сделался достаточно значимым человеком в Шаруде, вхожим в совет и в кабинеты владетеля. Получил право охранять его и семью. Я человек герцога, Мильвио, и обязан просчитывать наперед, решать, что удобно для Кивела да Монтага, что выгодно, как ему спасти государство от врагов. И в голову конечно же лезут мысли об использовании д’эр вин’ема. Что было бы, если бы он согласился помочь нам? А его племя? Сколько их? Можно ли посадить на спины львов лучников? И обстреливать армию с высоты? Можно ли напасть на лагерь врагов? Залететь в крепость и открыть ворота? Спасти герцога, если во дворец придут шаутты и единственным способом будет возможность улететь? Я обязан предполагать подобное. Мой долг выполнять то, чего от меня ждет владетель. И я очень рад, что теперь мне не надо размышлять о возможностях, которые могли бы предоставить нам эти существа, если бы мы заключили союз.
— Что же. Тогда не зря я отдал ему рог, — хмыкнул Мильвио. — Теперь их нельзя вызвать.
— Не зря. — Дэйт повел плечами. — Мы доберемся до обжитых мест за час, может, раньше. Если все будет хорошо, то застанем герцога в Скалзе, это его зимний лагерь до начала весенней кампании.

Они спешили по тропе через долину, где на желтых склонах, увенчанных высокими белыми вершинами, бродили овцы, и пастушьи собаки вставали с увядшей травы, отряхивали росу с шерсти и провожали их настороженными взглядами.
— Твой друг доволен? Что получил назад ребенка, похищенного шауттами?
— Будет довольна. — Мильвио улыбнулся.
— Женщина? Это ей ты отдал девочку в Нимаде?
— Нет. Она сейчас далеко, на другом конце мира, но рано или поздно я встречусь с ней и расскажу.
Обойдя горный склон, спутники увидели город, протянувшийся по долине в форме молодого полумесяца. Центральная часть его была защищена крепостными стенами, но большинство районов выстроились вдоль горной реки. Удивительно широкой, с большими заводями, появившимися благодаря череде плотин. На холмах вокруг находились четыре бастиона, защищающие тракты. Еще выше, на отвесной скале — старый замок с собственным гарнизоном.
В центре Скалзя высился утес, и даже с такого расстояния было видно ослепительно-белую статую крылатого льва. Теперь-то Дэйт знал, что скульптор, пускай и жил в одну эпоху с существами, дружившими с великими волшебниками, создал д’эр вин’ема, мало похожего на реального. Мильвио показал вниз:
— Пересечем пастбище и сразу выйдем на тракт.
Они перелезли через ограду, по лугу с землей твердой и холодной от ночных заморозков выбрались к дороге.
— Ты убил шаутта.
— Сожалею, сиор, но я не убил его. Всего лишь разрушил оболочку, лишив возможности нам навредить. Тела мэлгов гораздо слабее удерживают в себе демонов, в отличие от тел человеческих. Достаточно серьезной раны, чтобы шаутт вытек из него, но, если бы мы промедлили, уверен, через минуту он бы занял новое тело. Мэлгов там было предостаточно.
— Хм… я не знал о таком.
— Наверное, вы и не поняли, почему д’эр вин’ем унес вас с такой поспешностью, оставив меня одного. Если бы у шаутта получилось вас убить и он забрал ваше тело, справиться с ним мне было бы гораздо сложнее. А так его лишили этой возможности.
— Он использовал магию. Молнии. Я помню старые сказки Шаруда о том, что, когда Тион спасал Арилу и Нейси из Калав-им-тарка, шаутты атаковали его молниями.
— Все знают легенды, сиор. У нас в Треттини они тоже очень популярны. Прекрасная история любви из прошлого, жаль, что закончилась она довольно грустно.
— Молния, Мильвио. Он швырнул в тебя молнией.
Южанин рассмеялся:
— Нет.
— Что нет?
— Ответ на ваш вопрос. Нет. Я не Тион. И не волшебник. И не знаю, как у меня получилось. Штука, которой он в меня кинул, возможно, и была похожа на молнию, но я воспринял ее как брошенный нож, и мне повезло отбить его мечом, пускай я и ослеп на несколько мгновений.
— Во вспышке я видел веер.
Мильвио снова рассмеялся:
— Простите, сиор, но вы просто вспомнили сказку, и глаза подвели вас. — Он дружелюбно протянул клинок, извлеченный из ножен. — Вот, пожалуйста. Убедитесь сами. Это Фэнико, мой меч, добрый клинок, который верно служит мне долгие годы. И он никак не похож на веер великого волшебника из сказки. Если вы найдете способ, как превратить его в великий артефакт прошлого, то мы с вами разбогатеем, просто показывая его в городах герцогств, и станем популярнее Шестерых.
Дэйт не отказался от меча, который до этого держал лишь раз, с видом знатока изучил металл, заточку, гарду и восхитился балансом. Разумеется, не нашел и намека на то, что эта вещь обладает хоть каким-то волшебством.
— Я разочарован, — произнес он, возвращая оружие владельцу. — Хотелось бы, чтобы и эта сказка оказалась реальностью. Было бы больше шансов противостоять шауттам. Козьей кровью много не навоюешь.
— Козья кровь эффективна против демонов, не имеющих людской оболочки, да и то она лишь замедляет их всего на несколько мгновений.
Перепрыгнув через оросительную канаву, в которой тек ручей, они оказались на тракте. Много людей направлялись в город и почти столько же — из города. Дэйт и Мильвио затерялись в большой гомонящей толпе, слившись с ней, продолжая путь к Восточным воротам.
Да Лэнг заметил, что у многих на одежде вышит знак водоворота, символ асторэ, тот, что много тысяч лет назад реял на черных знаменах Вэйрэна, когда он со своими сторонниками выступил против Шестерых. Ранее запретное изображение, за которое носивших могли посадить в тюрьму, а то и вовсе убить, теперь не вызывало вопросов. Некоторые пошли еще дальше и теперь надевали груботканые синие плащи с нарисованным водоворотом.
Их носили и бедняки, и фермеры, и даже благородные: достаточное количество, чтобы подобных людей замечать в толпе.
Мильвио посматривал вокруг с интересом и выглядел вполне беспечно, а вот Дэйт хмурился. Когда он покидал герцога, лишь несколько молодых дворян в замке осмеливались надевать подобное, и он считал это дурацкой затеей, хотел запретить, но Тэлмо, первый советник его милости, попросил не вмешиваться.
— Людям нужен камень, основа, вокруг которой они смогут объединиться и перестать бояться. Если от этого знака они станут храбрее, увидят единство, это будет на руку всем.
Теперь же, судя по всему, дворцовая мода распространилась дальше и захватила всю страну. Слишком быстро.
Он слушал разговоры:
— Барон да Мере смог удержать Драбатские Врата. Герцог прислал ему в помощь «Каменный полк», и теперь-то уж фихшейзцы не пройдут через Семь перевалов к Шаруду, слава Вэйрэну.

— Шаутты вырезали целую деревню за хребтом Альс. Синие огни горели всю ночь.
— Они и в Тресс приходили, но люди так истово молились Вэйрэну, что он услышал и прогнал демонов.

— Нам сопутствуют победы, армия его милости смогла отбросить ублюдков за горы, успели до зимы, и скоро все перевалы завалит.

— Слышали? В Тойче жрецы Шестерых отказались покидать храм, несмотря на бумагу с печатью герцога и требование бургомистра. Заперли двери, никого не пускали, в итоге так разозлили толпу, что она сожгла и жрецов, и храм.

— На границе с Тарашем, говорят, волнения. Три города отказались подтвердить присягу да Монтагам, назвав их предателями традиций и веры в истинный свет. Организовали союз, просят Тараш признать их и забрать под свое покровительство.
— У тарашийцев может получиться, сейчас мы заняты войной с двумя герцогствами и влезать в свару с третьим не с руки.
— Да будет в итоге как в Леже.
— Ну ты сказанул, брат! В Леже солдаты по приказу графа перевешали весь городской совет за измену, а жрецов выбросили в реку, чтобы не смущали народ. А здесь если Тараш сунется, то армия на армию.
— Не сунется. В Тараше тоже многие уже верят в Вэйрэна и Рукавичку, весть о которой разносят все дальше на север.

— Когда я ее увидела, то заплакала. Она столь прекрасна, праведна и чиста. И люди кланялись ей, когда огни загорались синим.

— Говорят, она будет новой герцогиней.
— Не мели чушь!

— Шаутты разорвали его на части и раскидали по деревьям. Главного жреца Шестерых! Вот и вся защита от богов, если демоны входят в храмы.
— Да уж, был бы Вэйрэн, они бы так просто не пришли.

Про шауттов шептались, говорили, едва ли не кричали друг другу. Дэйт даже немного обалдел от вала обрушившихся на него слухов.
Демонов видели на трактах, пустошах, кладбищах, в горах и лесах, на заброшенных хуторах, в крепостях, замках, в разных городах и герцогствах. Что они шли, стояли, смотрели, нападали, охотились. Убивали прохожих, жрецов, господ, похищали детей и превращали их в шауттов. Что они испортили хлеб пекарю в Ринии, украли корзину с луком в Мерени, обесчестили девицу в Билгаме (или она их, с этих билгамских девиц станется), отлили фальшивые золотые марки в Лентре, сварили отравленное вино в Лобосе, убив весь постоялый двор, разгромили лавку антиквара в Пьине, в которой хранились артефакты, способные победить короля шауттов. В Пограничном превратили стадо свиней в мэлгов и отправили их, прямо в шторм, захватывать Арант, чтобы выпустить из Талориса самое темное зло. Заключили союз с Фихшейзом и науськали соседей на Горное герцогство, оплот праведности и света. Поработили герцога Соланки, управляют от его имени страной, а еще теперь в их власти бродящие вулканы, что донимают жителей Дельфина со времен Катаклизма. Строят на островах Проклятых мрачный замок, чтобы Скованный повелевал человечеством. Убили любимого брата герцогини да Монтаг, герцога Карифа, и теперь там страна мертвецов, песчаных бурь и страшных чудовищ. Уничтожили отряд храброго милорда да Лэнга, ушедшего в недра гор, да так и не вернувшегося. Вывели из Пустыни армии мэлгов, а с ними и гигантов, настоящих чудовищ, ибо Голиб Предавший Род был не последним из их племени. Выкопали кости великих волшебников, нашли некроманта, заставили его оживить мертвецов, и теперь мир ждет катастрофа.
Шаутты убивали. Мучили. Несли зло. Часто безнаказанно, но порой их побеждали. Оружием. Козьей кровью. Дубовой веткой. Расплавленным оловом. Разбитым зеркалом. И словом Вэйрэна. Верой, что защищала всех праведных и несчастных, всех нуждающихся и достойных. А когда слово не помогало, приходила она, пророчица, его глашатай, скромнейшая из скромных, женщина, что дарует надежду.
Рукавичка.
Те, кто возвращался, говорили о ней. О ее величии. Доброте. О том, что вокруг нее стена из света, в которую не осмелится войти никакое зло. О том, что касание ее лечит невзгоды. О том, что даже взгляд ее сквозь повязку на слепых глазах наполняет надеждой. О благословениях. О распускающихся цветах. О синем пламени, которое не ранит тело. О том, как она улыбнулась. О том, что она говорила. О том, как прогнала шауттов лишь смехом. О том, что друг брата рассказывал, что видел ее в бою, когда ее посох, куда более крепкий, чем лучшая мутская сталь, пробивал броню демонов. О Вэйрэне, что говорит ее устами.
Об асторэ. Сказке. Которая стала реальностью и спасением для мира и всего человечества. О том, как смеялись от счастья люди, увидев ее. О том, как они плакали, сперва боясь, что она уйдет, оставит их, а потом понимая, что защитит людей. Защитит несмотря на то, как Шестеро поступили с ее племенем, как предали его вместе с людьми, сражавшимися когда-то в страшной битве против Вэйрэна.
Того, кто желал лишь забрать то, что принадлежало асторэ по праву.
Магию.
Ту, что могла бы защитить мир от зла.
Дэйт слушал обрывки разговоров с мрачным выражением лица. Он не сомневался, что большая их часть не более чем выдумка. Но люди истово верили в эти слухи, а еще воин прекрасно видел, что вера в Вэйрэна распространяется по дорогам со скоростью лесного пожара, раздуваемого свирепым ветром, разносящим огонь среди сухих деревьев.
— Ты вроде знаток истории, — негромко сказал он Мильвио. — Такое когда-нибудь было? Чтобы люди так быстро забывали веру предков?
Тот посмотрел на Дэйта внимательно:
— Было, но очень давно. Человечество уже пошло за Вейрэном однажды, и в итоге на бледных равнинах Даула случилась великая битва, изменившая все, что было привычным в мире.
— Мне не нравится происходящее. Изменения приводят к хаосу, а тот может перечеркнуть все благие намерения.
— Люди боятся, сиор. Много лет демоны были лишь страшными сказками, существами, обитавшими в Пустыни, или на Летосе, или в Черной земле. Где угодно, только не рядом, в соседней деревне. Когда шаутт появляется близко, хватаешься за любую надежду и асторэ перестают быть врагами. Я могу их понять…
— Но?.. — Дэйт почувствовал недосказанность.
— Но происходящее очень неожиданно, сиор. Пока мы с вами были на границах цивилизации, все быстро изменилось. Слишком быстро.
Перед входом в город, среди новой застройки, выползшей за пределы оборонительных укреплений, образовался стихийный рынок. Торговали молоком, мясом, пивом, яблоками, тыквами и всем тем, что можно найти в подобных местах в конце осени. Но Дэйта привлекло кое-что новое. Синие плащи со знаком асторэ, кольца, браслеты и даже флаги. Он уже успел заметить последние в группах людей, шедших от города, здесь же флаги тут и там висели на домах, показывая, что жители поклоняются Вэйрэну и надеются, что шаутты никогда не постучат в их дверь.
Дэйт был уверен, что в самом Скалзе ситуация примерно такая же, и синих плащей только прибавится.
Многие косились на Дэйта и Мильвио, хотя никто и не остановил их, ничего не сказал, руководствуясь правилом большинства «не мое дело». Но солдатам на воротах дело как раз было. Двое странных незнакомцев привлекли к себе внимание, что и неудивительно.
После стольких недель под землей от них воняло потом и кровью. Одежда была грязной, даже жалкой, да еще и вся в бурых пятнах, покрытая коркой. Они обросли бородами, были не ухожены и выглядели точно дикари, спустившиеся из забытых долин северных гор, чтобы грабить и убивать.
Их остановили с вполне резонными вопросами, кто они такие и зачем пришли в Скалзь. Дэйт не рассчитывал, что кто-то из солдат его знает, все-таки это не Шаруд, а западный город, и эти люди никогда ему не подчинялись. Но назвал себя, впрочем, ожидая, что его поднимут на смех и позабавятся минуту-другую над то ли воином, то ли наемником, то ли бродягой, то ли вообще душегубом. Но нет. Позвали сержанта. Тот сразу же кликнул командира гарнизона, сметливого парня с золотым значком Вэйрэна на теплой армейской куртке.
Ему хватило ума задать несколько вопросов, попросить подождать в караулке, налить вина и отправить вестового в замок, который прибыл с одним из гвардейцев личной охраны герцога, сразу же опознавшего своего командира.
— Простите, милорд, — извинился на прощанье лейтенант, предоставляя им лошадей. — Времена нынче такие.
— Все правильно сделал, — ответил ему Дэйт. — Лучше перестараться, чем отпустить гулять по городу врагов.
— Да хранит вас Вэйрэн.
— Я, с вашего позволения, пока оставлю вас, сиор, — сказал Мильвио, не спеша забираться в седло. — Хочу немного погулять и посмотреть город. Давно здесь не был. Интересны произошедшие… изменения.
— Надеюсь, ты не исчезнешь, как один наш общий друг?
— Нет, сиор, — улыбнулся тот. — Я найду вас завтра. И пока останусь здесь.
Он кивнул на прижатую к крепостной стене двухэтажную таверну с вывеской «Речная рыба».
— Я скажу охране о тебе. — Дэйт щелкнул пальцами, и прибывший гвардеец достал из кошелька на поясе несколько серебряных монет.
— Ах, сиор. Вы очень любезны, но у меня достаточно денег, чтобы оплатить ванну, цирюльника, добрый ужин и теплую постель. Будьте осторожны, мой друг. Как правильно сказал любезный командир стражи, времена нынче не самые лучшие для того, чтобы оставаться беспечным.

Первым делом Дэйт вымылся. Ругался сквозь зубы, когда слуги выливали на него ведра горячей воды, а затем растирали кожу мыльным раствором и шершавыми камнями. Затем срезали лишние волосы, давно уже лезущие в глаза, и привели бороду в приличный вид, чтобы никто не спутал друга герцога да Монтага с медведем.
Дэйт точно заново родился и, будь чуть более впечатлительным человеком, однозначно пустился бы в пляс, когда облачился в новую, чистую одежду.
Он попросил перья, бумагу, чернила и написал несколько писем. Дочерям, что с ним все в порядке. Барону да Мере с отчетом о том, что случилось возле Улыбки Шаутта, еще одно, точно такое же, герцогу, сейчас находившемуся с армией на южной границе. Последнее подготовил для Тавера, если тот выжил после раны, либо для мастера Харги. По расчетам Дэйта, они уже скоро выйдут на поверхность, и он отправил послание в ближайший к диким землям город, через которые отряду предстояло пройти. Комендант вручит сообщение, как только воины появятся.
После Дэйт расспросил начальника караула (носившего синий плащ), что происходит в мире, а главное, на войне.
— Враги в осенней кампании выдохлись, ваша милость, слава Вэйрэну, — ответил тот, не скрывая радости. — Кузен его милости со своими людьми и войсками фихшейзцев не прошел Драбатские Врата. Башни сыграли хорошую службу, стрелки отбили шесть штурмов. Пока напавшие на нас стоят в долинах, ждут высадившуюся на берегу пехоту из Ириасты, чтобы начать новый штурм. Сейчас там плохо с погодой, сильные метели. Все понимают, что еще неделя-две, и до весны не будет никаких битв. Ублюдкам придется спуститься к морю, если только они не хотят замерзнуть.
— Хорошо. Что на западе?
— С десяток побед, два поражения, потеряли три полка. Но нам удалось захватить северную часть Фихшейза, его предгорья и шесть опорных замков из семи. Несколько городов открыли ворота и подняли знамена Вэйрэна. Шауттов видели в соседних герцогствах, и люди охвачены паникой. Говорят, часть армии Ириасты отказывается сражаться после того, как пришли демоны. Они верят, что это наказание за то, что считали нас отступниками. Но теперь-то совершенно ясно, на чьей стороне правда, милорд.
Дэйт, у которого от упоминания Вэйрэна с утра к месту и ни к месту начала уже болеть голова, слушал военные сводки, понимая, что ситуация не такая уж и радужная, как ее представляют дураки. Герцог не остановился, вытеснив противника на его территорию, и, кажется, не собирается останавливаться. Дэйт подозревал, что у владетеля есть желание дойти до Вестера и Велата, а это чревато большими людскими потерями, долгой войной и…
От мыслей его отвлек слуга с сообщением, что первый советник Тэлмо желает видеть милорда в любое удобное время.
Лав-полукровка, все такой же пузатый, с блестящей лысиной и седыми усами, ждал его в холодном зале, украшенном потускневшими от времени портретами, серыми гобеленами с изображениями эйвов, хотя Дэйт бы не поручился, что это именно эйвы, а не олени, которые слишком сильно отъелись.
Как всегда, на груди Тэлмо висела толстая цепь из серебра со знаком крылатого льва, символ первого советника герцога. Но Дэйт заметил, что к темному камзолу острой иголкой прикреплен уже ставший распространенным знак водоворота.
Улыбаясь, советник обнял да Лэнга:
— Проклятье, мой мальчик! Как?! Я решил, что ты призрак или шаутт! Да Мере писал, что ты с людьми ушел в подземелье! Ну, рассказывай! Я жажду услышать!
Старик, к глубокому сожалению Дэйта, сильно сдал за то время, что они не виделись. Друг, служивший еще отцу да Монтага, разменял уже седьмой десяток, и было видно, как тяжело ему ходить из-за вечно донимающих болей в суставах. С облегчением он сел в глубокое кресло, посмотрев на гостя бледно-зелеными глазами, дождался, пока слуги нальют вино.
— Рассказывай, — повторил лав.
И Дэйт рассказал ему все без утайки, во всяком случае до того момента, как очнулся в компании Мильвио. Здесь ему пришлось откровенно врать о блуждании по лабиринту пещер и том, что Шестеро указали ему путь на поверхность.
— Поосторожнее с упоминанием Шестерых, — проскрипел Тэлмо, стукнув ногтем по золотому знаку на камзоле. — Прежние боги теперь здесь не в чести.
— Прежние ли? Одно не исключает другого.
— Все время забываю, что в политике ты как медведь возле пчелиного улья. За такие слова, если его светлость будет в дурном настроении, тебя отправят куда-нибудь на задворки герцогства и там и оставят.
— Все так плохо?
Первый советник покряхтел, ерзая в кресле.
— Я очень стар, мой друг. И уже не в силах бороться с новыми правилами и настроением нашего владетеля. Был серьезный разговор, где его милость в очень доступной форме объяснил, что негоже мне держаться старых традиций. Я подаю дурной пример сомневающимся, а те, кто сопротивляются, вообще могут вознести меня… не туда, куда хотел бы герцог. Так что он попросил меня надеть этот красивый значок и посещать службы в храме Вэйрэна, как он теперь называется. Зажигать огонь вместе со всеми. Хотя бы для виду… Ну, ты понимаешь… Все сильно изменилось меньше чем за год. Слишком многие пошли за синим пламенем, и теперь в окружении герцога новые порядки. Она  у нас важнее всех, и герцогиня слушает каждое ее слово. И передает их своему мужу, а он, чтобы защитить сына, сделает все, чтобы его единственный наследник выжил. Шестеро? К шауттам их, раз не могут спасти семью. К тому же что будет, когда узнают, что мальчишка тоже асторэ? Владетелю важно, чтобы вокруг сына было как можно больше тех, кто не боится таких, как он. Кто видит, что Рукавичка не зло, а сила, что дал ей Вэйрэн, противостоит шауттам.
— Поэтому он позволяет твориться такому?
Тэлмо устало прикрыл глаза:
— Я обречен умереть, видя, как мир меняется, Дэйт. Да Монтагов назвали отступниками в Ириасте, Фихшейзе, Даворе, Савьяте, Дарии, Варене, Соланке. Два герцогства ведут с нами войну. Тараш колеблется, но близок к вступлению в бой. В Дарии преследуют сторонников Рукавички, но меньше тех не становится. Герцог Треттини молчит и выжидает. Восток не дает о себе знать. Алагория и Савьят никак не комментируют, словно не знают о происходящем. Ариния, Дагевар, Кариф… обеспокоены, но и только. Летосу, Муту и Черной земле нет дела до того, что происходит на материке, но, уверен, они тоже следят за происходящим. Кулия, Накун — их мнение давно никого не интересует, они никогда не лезли в дела южнее Гранита и Пьины. Лоскутное королевство и Нейкскую марку заботит только Рубеж и те, кто туда приходят, но, по сообщениям их послов, это первые кандидаты на то, чтобы поддержать Вэйрэна — люди там не понаслышке знают, что бывает, когда из Пустыни приходят мэлги и шаутты.
— У правителей будет простой выбор. — Дэйт сцепил пальцы. — Они либо начнут давить эту веру в зародыше, если она им станет мешать. Либо появится масса тех, кто переметнется, и с ними придется считаться.
— Ты мыслишь примитивно. Не как политик. Видишь лишь то, что на поверхности. Кто-то свято верит в Шестерых, победивших асторэ. И такие лучше сожгут всех, кто является отступником, чем пойдут на компромисс. Кому-то выгодна смута у соседей, и туда будут забрасываться опытные баламуты, знающие, что говорить, чтобы возникла междоусобица. Кто-то до паники боится появления демонов, их прихода, как пришли они к нам, в Шаруд. И, смею заметить, лунных людей видят то тут, то там.
— Сколько из этих сообщений всего лишь слухи?
— Много… — не стал отрицать Тэлмо. — Но наши шпионы, да и не только они, говорят и о реальных случаях. Вьено, Эль-Ас, Мерени, Карен — демоны появляются в совершенно разных точках, но везде они убивают, оставляют следы. Без всякой причины. Льют кровь, пожирают плоть. Пусть не так часто, как об этом судачат, но невероятно много по сравнению с прошлым веком, словно грань между нашим миром и той стороной истончилась. Да к тому же не забывай, что достаточно и слухов. Они тоже прекрасно работают, даже не являясь правдой. Люди верят, люди боятся и предпринимают разные шаги. Кто-то уезжает, кто-то берется за оружие, кто-то молится Вэйрэну. Сейчас даже такой умник, как я, не может предсказать, во что это выльется в будущем.
Дэйт без всякого аппетита съел кусок козьего сыра, мрачно размышляя, и Тэлмо смотрел на собеседника с плохо скрываемой усталостью, словно надеялся, что начальник охраны герцога предложит какое-то решение, что избавит мир от шауттов.
— Его светлость хочет расширения веры в Вэйрэна, чтобы династия удержалась на Львином троне. Союз с соседями?
— Захват. Ириаста и Фихшейз в первую очередь. Три герцогства, большая территория. Потом Тараш и Кулия. Варен.
— «Потом»?
— Ну лет двадцать на это потребуется.
— Он втягивает страну в долгую войну. Очень долгую. Что происходит, Тэлмо? Ты всегда находил слова, чтобы его отговорить.
— Теперь есть слова у Рукавички, и только их он слышит. Есть страх за сына. И ужас перед шауттами. А еще вера в силу Вэйрэна. Многие считают, что все победы нашей армии обеспечивает именно он. Солдаты полны воодушевления и бьются точно заговоренные.
— Пока бьются. Мы сильны в горах и в предгорьях, но наше герцогство меньше Фихшейза и уж точно меньше Ириасты. У них общая цель, у них больше солдат, и кавалерия решит дело, люди в баталиях рано или поздно устанут. Здесь мы сражались на своей земле, там идем на чужую территорию, где мирное население будет против нас. Потребуется снабжение. Новые воины.
— Его светлость ведет переговоры с восьмью отрядами наемников, в том числе и с «Соловьями Лентра». Они сами по себе целая армия.
— Они стоят как целая армия. Как и все остальные. Война вещь дорогая. Каковы наши возможности?
Первый советник, знающий о состоянии казны больше многих, пожал плечами:
— Если простыми словами, то резервы есть и нам хватит еще на какое-то время. На достаточное, чтобы дойти до Вестера, уж точно. И мы повысили налоги, это дает результат, к тому же люди сами приносят средства в храмы Вэйрэна, чтобы помочь его воинам. И еще герцогству намекнули на заем.
Воин хмыкнул:
— Кто же столь щедр?
— Во-первых, брат ее светлости. Кариф предложил помощь, но не официально, разумеется. Во-вторых, Пубир.
Дэйт даже привстал из кресла:
— В смысле, Ночной Клан?!
— У них много марок, это ты отрицать не будешь.
— Надеюсь, герцог отказал?!
Тэлмо поднял руки в старческих пятнах к небу:
— Ну вот опять. В тебе говорит лишь рубака.
— Я им и являюсь, — буркнул тот.
— Конечно же не  отказал. Лишь ответил, что рассмотрит это предложение на совете в надлежащее время.
— Брать золото у подобных людей…
— Последний шанс, когда нужны деньги. И да. За это придется заплатить цену и ее можно будет обсудить, когда придет такое время. Но пока оно не пришло. — Первый советник налил Дэйту вина. — Ты не пьешь. Пей. В народе моей матери считают, что беды можно отсрочить вкусной выпивкой, а этот мускат с холмов Соланки, вне всякого сомнения, вкусен. Пубир далеко, и его время не пришло, беспокоиться о нем бессмысленно. Как говорят лавы: нет смысла плакать о корабле, на котором утонул твой внук, если у тебя еще нет сына и он не построил этот корабль. Это далекие беды, которые могут и не случиться. Меня больше заботит то, что происходит у нас, а не за пределами. Не все довольны, как складываются дела в Горном герцогстве.
Дэйт помолчал, ненавидя себя за то, что не желает знать ничего плохого. Он слишком устал за эти полгода, чтобы взваливать на себя следующую проблему, не отдохнув от прежних. Но это его обязанность — быть в курсе того, что могло навредить его светлости.
— Я так понимаю, неприятность все та же. Вэйрэн и его поклонники. Слышал, что на границе с Тарашем бунтует несколько городов.
— Не только там. Среди людей раскол. Многие слишком рьяно защищают свою правду. Настолько рьяно, что льется кровь. В Терви прибили к дверям храма жреца, в Шес толпа разорвала проповедника Рукавички. Отчеты приходят каждый день. Убили, утопили, сожгли. За то, что предали богов. За то, что остались верны им. Логику выворачивают наизнанку, к примеру: не поддерживаешь Вэйрэна, значит, заодно с шауттами. И так далее. Была череда погромов. Была резня. На юге, на востоке. Солдаты справляются с беспорядками… пока справляются. Сейчас мы как рыбак, что пальцем затыкает дырки в днище лодки, благо дырки маленькие, но что станет, когда кто-нибудь саданет по лодке топором? А если несколько раз? В данный момент я не знаю, кто выйдет победителем — сторонники Шестерых или сторонники Вэйрэна.
Дэйт сжал кулаки:
— Кто бы ни победил, стране это повредит. Там, где льется кровь, а пламя пожирает дома и амбары, людям не до мирной жизни. Никто не сеет, не пашет, не растит скотину, не плетет корзины и не кует подковы. Никто не платит налоги, они не поступают в казну, нечем отдавать солдатам, информаторам, шпионам и далее по списку. И проблемы множатся точно снежный ком. В условиях, когда страна ведет войну, это все может плохо закончиться.
— Поэтому мы арестовываем, наказываем, казним.
— Всех? Или тех, кто защищает старые порядки?
Тэлмо скривился:
— Хотел бы я сказать, что закон един для каждого, но на местах случаются перегибы, ибо его светлость выбрал сторону, которую поддерживает, поэтому наказывают лишь тех почитателей Вэйрэна, кто запачкался в крови и нарушил все писаные и неписаные правила.
Они помолчали, каждый думая о своем и об одном и том же.
— А что благородные? Кроме манер, имени, да денег с властью, мы такие же, как и простой люд.
— Грэгсто работает.
Очень краткий и сухой ответ. Грэгсто, начальник тайных дел, занимался тем, что искал и выявлял заговоры. Суровый человек, впрочем ладивший с начальником охраны его светлости, знал свое дело.
— Казни уже были?
— Тех, кто замышлял против правящей семьи и против нее . У меня на столе список, если хочешь, посмотри имена. Маршал, бароны, ландраты, бургомистры, главы гарнизонов. Не много, но они есть. Раньше лишь Лёз был против нас, а теперь… теперь не только он. Червоточина медленно расползается, и головы летят точно капустные кочаны.
Лёз, южный кантон, управлялся кузеном его светлости, следующим претендентом на трон, и был единственным находящимся за горной цепью, возле Брокаванского перешейка. Теперь же, получается, и в других кантонах не все довольны тем, кого поддерживает его светлость.
— Когда вернется герцог?
— Он мне не докладывает. К сожалению. Ждем на днях его возвращения. Если беспокоишься об охране, то не надо. Да Фрег, которого ты сам поставил вместо себя, человек надежный. Во всех смыслах. Он хорошо заботится о безопасности его светлости и сейчас с ним. Как и большинство гвардии. Все люди верные и все положительно относятся к… изменениям. Мы с Грэгсто проверили каждого. Дважды, если тебя это заботит. Всех, в ком сомневались, отправили и заняли иными делами. Так спокойнее.
— А герцогиня?
— Захира в Шаруде. Уехала туда месяц назад, пока дороги не лавиноопасны. Мужа нет, и ей надо добиться от послов Нейкской марки и Алагории… впрочем, не буду напрягать тебя очередной политикой. С ней гвардейцы из числа первой сотни, и я настоял, чтобы Тарик тоже поехал.
— Один из трех «Золотых карпов»?
— Да.
— Хорошо. А где двое других?
— Алессио охраняет ее , Мирко — наследника.
— Милорд Эрего…
— Эрек. Парень приказывает называть себя так. Увидишь его, смотри не ляпни. Настроение у него в последнее время скачет, как форель на перекатах.
— Почему?
— Да кто их поймет, молодых? — проворчал Тэлмо. — Хотел поехать с отцом на войну, но тот его не взял. Оба «Карпа» гоняют его на фехтовальной площадке. А она  учит.
— Как?
— Не знаю и не хочу знать. Порой он пропадает у нее с ночи до утра и выходит перекошенный, словно на нем скакали от Шаруда до Рионы. Что происходит за закрытыми дверями асторэ, не знают ни телохранители, ни гвардейцы, ни фрейлины, что выделила ей Захира. Да и ты не лезь.
Дэйт и не собирался.
— Власть, популярность ее изменила?
— Нет, насколько я вижу. Все так же вежлива, никаких требований, капризов и прочего. Рада говорить о Вэйрэне и с нищим, и с герцогом. Проводит службы в храме раз в неделю, а так сидит в своем крыле и в общем-то никуда не лезет. Ни в политику, ни в обычную жизнь. Наследник хотел тебя увидеть.
— Когда?
— Когда у него будет время, полагаю. Сейчас он у Рукавички и раньше ночи в свои покои не вернется.
Они проговорили еще с полчаса, беседуя о совершенно незначительных вещах, а после распрощались. Старик чувствовал себя плохо, хоть и бодрился, то и дело вытягивал больную ногу, тер колено, и Дэйт, посоветовав Тэлмо переложить половину дел на помощников и отдохнуть, ушел.
У него оставались еще кое-какие дела.

— Ду-рак! Ду-рак!
Мальчишка, усевшись на каменное лицо Милта, бил по нему молотком в тщетной попытке отколоть статуе нос. Моратан лежал перевернутым, у Мальта отсутствовала голова, Мири закидана лошадиным навозом, Миерону разрисовали лицо, превратив в обезьяну, расписав его тунику знаками, отмечавшим бордели на улицах в Савьяте, от Мерка остались лишь обломки.
— Ду-рак! Ду-рак!
Кто-то из собравшихся вокруг взрослых со смехом подбадривал ребенка, и тот продолжал стучать молотком по лицу выброшенного из храма бога. Никто его не останавливал, и двое стражников чуть поодаль, в арке, негромко переговаривались, с ленцой обсуждая вещи совершенно бытовые и никак не связанные с их работой.
Спускались сумерки, окруженный лесами храм громадой высился над городом, и рабочие по шатким лестницам спускались вниз. Весь их день был занят тем, что они сбивали со стен барельефы, повествующие о жизни Шестерых, о том, как те обучали первых великих волшебников, победили Вэйрэна и ушли, оставив мир на новое поколение учеников, которые спустя эпоху устроят Катаклизм. Теперь эту историю пытались стереть, и статуи заменяли лишь лампады, жаровни и чаши, в которых жило пламя, то, что с приходом асторэ загоралось синим цветом.
Дэйт в простой одежде горожанина, но при мече, разрешенном к ношению людям с эмблемой дворцовой стражи, вышитой на рукаве, стоял возле пекарни и смотрел на происходящее с открытым неодобрением. Какой-то мужик попытался согнать ребенка и был едва не избит толпой, но начальник охраны герцога даже не пошевелился, разумно понимая, что не в состоянии вступиться за каждого. Лишь зло посмотрел на стражников, не обративших внимания, когда человека, выступившего против осквернения статуй Шестерых, пинками гнали прочь.
— Скажи спасибо, что жив! — крикнули ему, утиравшему кровь из разбитого носа.
— Проваливай прочь!
— Чтобы шаутт пришел за твоими детьми!
Дэйт мрачно подумал: защитнику прежних богов действительно повезло. Скалзь крупный город, а не приграничный кантон, где власть гораздо слабее и на творящееся можно смотреть сквозь пальцы. Там сейчас людей за такую защиту убивают. Перед лицом катастроф все скатывается в дикость.
Без всякого участия той стороны, демонов, асторэ, шауттов и Скованного люди погружаются в зверство потому, что это в их природе.
Горожане потоком шли в храм, облаченные в синие плащи, с лампадками в руках, на предночную молитву, которая должна была защитить их, семьи и весь Скалзь. Они пели песни, песни старые, давно забытые под прахом прожитых столетий, но вытащенные из-под него кем-то неизвестным. Песни о том, как последние из асторэ восстали во главе с Темным Наездником, как Вэйрэн пытался вернуть своему народу магию, украденную Шестерыми, чтобы спасти мир от демонов. Они славили его, славили и Пророчицу, что принесет в герцогства свет, прогонит зло, спасет взрослых и детей и, возможно, поможет им воссоздать Единое королевство, вернуть все уничтоженное Катаклизмом и зажить, как в четвертую эпоху, Эпоху Процветания.
Желающих преклонить колено перед Вэйрэном оказалось так много, что толпа заполонила всю улицу, и слитный хор голосов звучал, возможно, красиво, но да Лэнгу было жутко от того, что его страна изменилась столь быстро и воин упустил это, оказавшись в совсем ином месте.
«Ты ничего не смог бы изменить», — шепнул ему внутренний голос.
Не он один смотрел на верующих, что спешили к храму. На углу улицы Дэйт заметил четверых всадников в темно-зеленых плащах, под которыми угадывались доспехи. Один из них, в капюшоне, низко надвинутом на лицо, наблюдал за проходящим, а затем направил лошадь против потока толпы, пытаясь покинуть улицу. Друг герцога нахмурился и подался вперед.
То, как человек держался в седле, осанка, поворот головы и, что самое важное, широкий меч, торчащий из переметной сумы… навели Дэйта на неприятные размышления. Ибо это оружие начальник охраны знал. Клинок принадлежал его отцу, был «меньшим» оружием рода и по законам кантона Турау передавался младшему отпрыску семьи, не важно мальчику или девочке, когда они покидали отчий дом.
С трудом пробираясь мимо людей, да Лэнг постарался не упускать всадников из виду. Сперва это оказалось довольно просто, но после площади Расколотого Ручья он их потерял — улицы петляли в старой части города, находясь в тени утеса и статуи льва, располагавшегося на нем. Дэйт поспешил, заглянул в один проулок, затем в следующий, вернулся, выбрал другое направление и увидел края зеленого плаща, а потом и лошадей, которых слуги из числа помощников трактирщика заводили во внутренний двор.
Заведение называлось «У льва», и воин, выждав несколько минут, отправился в него. Людей оказалось битком. Он, хмурясь, осмотрел занятые столы, сразу нашел владельца. Тот окинул гостя сметливым взглядом, легко понял, что перед ним не простолюдин.
— Милорд что-то желает?
— Стол в углу, чтобы меня никто не беспокоил, еды, питья и минуту твоего времени.
— Есть кабинеты наверху.
— Стол.
— Совершенно буду рад услужить милорду. Одну минуту.
Он сам направился к столу, стоявшему особняком, маленькому, за которым сидели двое в куртках мастеровых, буркнул им что-то, и те без всякого недовольства встали, перешли за стойку, где, скорее всего, получат лишнего дармового пива, да, если повезет, жареного каплуна или по миске сытного рагу за счет заведения.
Разумно, потому что потеря благородного клиента встает не только в звонкую монету, но и чревата возможными неприятностями, если этот клиент тот еще урод. А так можно приобрести хорошие деньги, да еще и постоянного посетителя.
— Прошу, милорд. Вы будете один?
— Некоторое время… — уклончиво ответил Дэйт.
— Есть хорошее вино, или желаете пива?
— Неси вино. — Да Лэнг сел на табурет, оценив, что отсюда видно зал и лестницу наверх, в кабинеты, а его не так уж и заметно, особенно если погасить одну свечу и отклониться назад.
— Есть рыба в карифских лимонах, есть окорок тура. Рекомендую и то, и то.
— Хлеб, окорок, козий сыр, гуляш. — Он не был голоден, но требовалось, чтобы хозяин остался доволен. Дэйт положил на стол золотую марку. Большую, тяжелую, прикрыв ее ладонью так, чтобы увидел трактирщик, но не заметили сидевшие по соседству.
У того даже бровь не дернулась, и вопрос он задал правильный:
— Какие-то особые пожелания?
— Самую дрянную лошадь из твоей конюшни при седле у входа.
— Милорд очень щедр, но даже дрянная лошадь…
— Стоит твоих трудов. — Это было правдой, поэтому на столе оказалось еще несколько полновесных монет. — Это за еду и твое беспокойство.
Деньги поменяли владельца.
— Все будет через пятнадцать минут.
Принесли вино и еду, Дэйт, одолеваемый тяжелыми мыслями, медленно опустошал кубок. Прошел час, потянулся другой. Он терпеливо ждал и наконец увидел, как сверху стали выходить люди. Шли не всей толпой, по двое и трое. Многие скрывали лица под капюшонами или широкополыми шляпами. Да Лэнг узнал лишь одного, а вышел в ночь, только когда группа в зеленых плащах покинула таверну.
Лошадь ждала его, как и было договорено. У одного из всадников, уже отправившихся в путь, был маленький фонарь, чтобы городская стража, если у нее возникнут вопросы, сразу видела, что люди не думают скрываться. Дэйт держался этого огонька, пустившись за небольшим отрядом, не особо прячась, понимая, что на пустых улицах его если и не увидят, то уж точно услышат стук подков по мостовой.
Они чуть увеличили темп, когда выехали на набережную горной реки, петлявшей вдоль бедных лачуг сборщиков хвороста, углежогов и бондарных цехов, и он сделал то же самое. И когда люди исчезли за поворотом, Дэйт сбавил скорость, поправив меч, но стараясь не делать резких движений.
Трое ждали его в ночном мраке, погасив фонарь, четвертый, ловко забравшись на угольную кучу, судя по позе, держал лук со стрелой, уже наложенной на тетиву, на тот случай, если преследователь вздумает сбежать до того, как ответит, зачем идет за ними.
Псы во дворах беспокойно лаяли, но никто из живущих здесь и не думал выходить на улицу, чтобы узнать, что происходит.
— Надо поговорить, свояк, — сказал Дэйт громко и четко.
Раздалось негромкое проклятье, затем:
— Это не можешь быть ты. Огонь зажгите.
Стукнуло, посыпались искры, загорелся фитиль, и круг оранжевого света расширился. Дэйт дал себя рассмотреть.
— Уберите мечи, парни, — буркнул барон да Мере, слезая с лошади.
Дэйт тоже спрыгнул, показал лучнику, чтобы держал поводья, сказал негромко мужу родной сестры:
— К реке.
Они, хрустя по льду застывших луж, прошли между двух заборов, под лай псов и звон их цепей, спустились к берегу, осторожно ставя ноги на круглые камни. Вода гремела на перекатах, в ночи были видны белые буруны, а также редкие теплые искры в окнах тех, кто еще не спал. Здесь было шумно, но они могли не беспокоиться, что их кто-то услышит или подойдет незамеченным.
— Откуда ты? — спросил командир баталии, в которой Дэйт так долго сражался.
— Это не важно сейчас. Да и тебе я мог бы задать тот же вопрос.
— Подозреваю, что ответ ты знаешь, иначе бы мы не говорили. Отличная работа в Черве. Фихшейзцы остались ни с чем и до сих пор пытаются наладить переправу на другую сторону пропасти. Давно ты за мной следишь? Кто предал?
— И это не важно.
— Но ты пришел один.
— Либо я просто заметнее моих людей.
Усмешка была ему ответом, и Дэйт спросил:
— Ты придумал подходящий ответ на вопрос, что командующий Восточной армией, хранитель Драбатских Врат, делает в двух неделях пути от своих солдат? Ты же не дурак. Зачем приехал сам, а не прислал верного человека?
— Я слышу в твоем голосе сожаление, — сказал де Мере.
— Так и есть.
— Сложившиеся обстоятельства требовали личного присутствия.
— Иначе бы благородные господа не решились на очередной заговор?
— Это была просто встреча.
— Меня-то идиотом не считай. Там присутствовал да Савин помимо прочего. Начальник гарнизона Скалзя, вы друг друга на дух не переносите, и ваши роды две сотни лет сталкиваются лбами.
— Есть доказательства, что я что-то замышлял?
— А они нужны герцогу? Когда страна начинает бурлить, точно закипающий котел, и он уже снес голову десятку людей, которые до этого считались верными?
Да Мере посопел, прекрасно помня крутой нрав владетеля.
— Я знаю тебя, Дэйт. Ты, в отличие от многих, верен Шестерым.
— Я верен герцогу. Я начальник его охраны, хоть и, возможно, бывший. Мой долг защищать его семью. Что вы хотите сделать? Убить его? Убить ее ? Ты понимаешь последствия своих поступков? К чему все придет, если ваш заговор удастся? А если не удастся? Последствия для страны…
— Страна сражается за то, в чем не нуждается. Гибнут люди, так как да Монтаг решил изменить основы основ, — внезапно произнес барон. — Взял в дом эту суку, асторэ, которая чарами подчинила его волю. Вэйрэн не мой бог. И не твой, я же вижу.
— Но только он спасает наследника.
— У меня есть во дворце свои люди. Шепчутся, что он тоже асторэ. Если слухи верны, асторэ будут управлять людьми. Чудовища? Выродки? Ты издеваешься? Мы сгорим в пожаре магии, и еще неизвестно сколько шауттов это привлечет. Темная кровь, не человек, не должен сидеть на престоле!
— Неужели? А кто же тогда должен? Кузен герцога, с которым ты сражаешься?
— Да. Сражаюсь. Но он нашей веры и куда меньший предатель, чем правящая семья. Взял себе в жены карифку, потерял наследников. Эрего непонятно кто и что, нарушил вековые правила и оставил Шаруд, где по старому закону должен быть кто-то из династии. Поверь, я не люблю следующего претендента на трон, он лживый ублюдок и целует зад Фихшейзу, но у него есть дети, и мы сможем провести переговоры…
— Тебя казнят. Снесут башку, твоих детей лишат земель, и все закончится так, как обычно заканчивается с заговорщиками. Никто из вас ничего не добьется, ты не видел ее и ее силу и как она убивала шауттов.
— Ее тоже можно убить.
— У меня на глазах она получила смертельное ранение. Но жива, как видишь. Она не даст себя убить и не даст убить мальчишку. А если убьете, то не сомневаюсь, оживит его. Ей хватит умения для этого. Здесь действуют иные правила, иные силы, совершенно недоступные ни твоему, ни моему воображению. Это не бой с открытым забралом, свояк, когда все решает мастерство и удача. Люди постоянно твердят, что магия мертва, но в последнее время я успел убедиться в одном — Тион не смог забрать ее всю.
Де Мере пожал плечами:
— Это ничего не значит. Достойные люди, заботящиеся о будущем своих детей, должны пытаться построить его.
— Не будет никакого будущего. Мир изменился, и очень быстро. Я не знаю, каким он станет, но пытаться оставить все как прежде не получится. Факел уже бросили в стог сена, и можно лишь пытаться контролировать пламя, а ты просто хочешь выплеснуть в него бочку масла.
— Мне дорога моя вера.
— Я знаю тебя больше двадцати лет, мы бились плечом к плечу, наши семьи стали единой. А мне дорога моя семья. Как оказывается, куда дороже, чем обязанности, долг и клятвы. — Дэйт нехорошо усмехнулся. — Поэтому бери своих людей и уезжай. У тебя будет в запасе несколько дней, прежде чем вернется герцог и я с ним поговорю.
— Я не уеду, не предупредив других о нашей встрече.
— Значит, ты просто напрасно умрешь. А твои наследники потеряют всяческие права.
— Они и так их потеряют.
— Нет.
— Да. Люди заговорят, назовут мое имя…
Дэйт кивнул:
— Но в этот момент ты будешь далеко, в своих крепостях, со своими людьми удерживать Драбатские Врата от врага. Герцог будет в бешенстве, но чуть позже появится шанс убедить его. Очень маленький, но шанс. Если надо, приползешь к нему на коленях, публично отречешься от Шестерых.
— Ты смеешься?
— Я предлагаю вариант, который, возможно, не спасет тебя, но защитит семью. Оставит за ними хоть что-то, а не превратит их в изгоев или, того хуже, мертвецов. Так что не будь дураком и уезжай. Окажи мне такую услугу.
— Будь это кто-то иной, я бы уже убил его.
— Знаю, — ответил Дэйт, даже сейчас не исключая подобной возможности.
Барон вздохнул:
— Никогда не думал, что ты человек полумер, мой друг. Никогда не думал, что откажусь принимать верное решение и не скажу своим ребятам перерезать тебе горло. Я тоже, выходит, человек полумер. Или это глупая сентиментальность начинающейся старости.
— Просто мы так и не научились быть зверьми.
— Но я, в отличие от тебя, не верю, что все кончится хорошо.
— И я не верю. Но есть небольшой шанс. Я старший в роду, моя задача защищать младших, мою сестру, а ты теперь крепко с ней связан, — честно ответил Дэйт.
— Я верю в Шестерых. Верю, что Вэйрэн не наш путь. Не путь герцогства. Сейчас я уеду, и это все, что смогу тебе обещать. Если появится повод, мы постараемся исполнить задуманное. И это тоже могу тебе обещать. Будь осторожен, рядом с герцогом куда опаснее, чем ты считаешь. Я позабочусь о твоих детях, если для тебя все выйдет плохо.
— И я о твоих.
Они кивнули друг другу, тем самым скрепляя сделку, и да Мере отправился к всадникам, слыша, как в ночи продолжают лаять дворовые псы.

Глава пятнадцатая
Слово указывающей

Он счел, что все трое рыцарей нанесли оскорбление его богине, и вышел против них лишь с кинжалами, ничего не прося у нее, но веря, что она защитит своего верного последователя. Когда мечи поднялись и опустились на него, толпа ахнула. А потом она ахнула еще раз, куда громче, когда Мири показала свою любовь к нему. Он ушел с песка один, называющий себя ее скромной служанкой, а трое рыцарей остались лежать на арене. 
Забытые легенды Мута  

— Проклятая глупая баба!
Шарэт, командир дневной смены стражи Верблюжьего рынка, очень хотел еще раз хлопнуть дверью, так хлопнуть, чтобы задрожало небо, а любопытствующие на улице выворачивали шеи, но момент был упущен, он слишком далеко ушел от дома, а его жена, будь он там, и слова бы не дала ему сказать. Снова бы начала орать, что он прется незнамо куда, небось опять по своим продажным девкам.
Доля правды в этом была, как-то раз она застала его с одной смешливой ириастийкой и едва не прикончила, хоть и была не самым крупным существом в Эльвате. Потом пришлось разбиться в лепешку, чтобы она простила его и «забыла» это очень досадное недоразумение.
Но сейчас у нее не было никаких поводов для ревности и Шарэт не знал, что втемяшилось в голову женщине, сорвавшейся на него точно ирифи, стоило ей только узнать, что он уходит из дома на ночь глядя. И даже слова, что он идет ради их семейного благополучия, не помогли.
В ушах все еще звенели вопли жены, в душе продолжало кипеть возмущение и очень хотелось пнуть какую-нибудь собаку, чтобы хоть как-то выпустить пар, но собак поблизости не наблюдалось, и Шарэт бурчал под нос проклятия.
Он шел открыто, полутемными, плохо освещенными переулками Верблюжьих кварталов, с кошельком на поясе, не боясь, что кто-то решит поживиться за его счет. Здесь все, даже самые мелкие из мошенников, знали командира стражи, и никто не хотел портить ему вечер, а себе устраивать неразрешимые проблемы.
Двое мужчин темными силуэтами сидели возле пересохшего колодца и, завидев одинокого прохожего, поднялись, неспешно направившись к нему.
— Командир, — сказал один из них, невысокий Нэрзи, помощник Шарэта. — Все готово.
Харчевня встретила их тусклым светом масляных ламп, запахом пшеничных лепешек, вареного куриного мяса и финикового варенья. За столами народу почти что и не было, несмотря на поздний вечер. А те, кто присутствовал, новоприбывших не заметили бы, пусть хоть те стали бы танцевать по их тарелкам. Люди свои и понимали, что некоторые вещи не происходят, даже если случаются у них прямо перед глазами.
Хозяин, крепкий малый, из бывших солдат Шарэта, вытирая полотенцем крепкие, испачканные мукой предплечья, дружелюбно кивнул и раздвинул бамбуковые занавеси-соломку, предлагая пройти.
Лестница вниз, поворот, дверь, комната, в которой, на взгляд Шарэта, слишком душно. Он ненавидел ее, старался приходить сюда как можно реже, только если его подчиненные не могли справиться.
Там уже ждали. Еще трое его людей и один бритоголовый, сурового вида мужик, сидевший на табурете и смотревший на всех с плохо скрываемой злостью.
— Ашраф, — сказал Шарэт и протянул руку, хотя, по уму, он бы лучше врезал по этой роже хорошенько.
Тот приподнялся, ответил на рукопожатие двумя руками, но было видно, что он тоже не в восторге от этих церемоний, сел обратно.
Нэрзи подвинул второй табурет для своего начальника, встал за его спиной.
— Ну? — вздохнул Шарэт. — Что произошло такого срочного, что вы вытащили меня из дома, лишив благорасположения жены как минимум на неделю?
— Торговцы пряностями отказываются платить прежнюю сумму, начальник. — Нэрзи показал на стол, где двумя небольшими столбиками высились золотые марки. — Мы не можем прийти к соглашению.
Шарэт без всякого интереса посмотрел на деньги.
— Ашраф, у меня был трудный день, и я не в настроении, чтобы вот это все разгребать. Если вдруг ты решил, что мы торгуемся и ты втюхиваешь мне паприку по завышенной цене, то вынужден тебя огорчить, я не склонен к торговле.
Представитель гильдии открыл было рот, но Шарэт резким движением руки попросил его замолчать.
— Раз в месяц гильдии и торговцы, держащие лавки на Верблюжьем рынке, вносят посильную лепту в поддержку тех, кто денно и нощно хранит покой и здоровье горожан, а также их собственность. Ты знаешь правила. И сегодня, как и прежде, все принесли нам благодарность за нашу тяжелую и, что уж врать, нервную работу. Зеленщики, ювелиры, ковровых дел мастера, держатели туаре и прочие достойные люди. Поэтому я очень хочу узнать, с чего гильдия пряностей, гильдия уважаемая, богатая и достойная, вдруг изменила правилам?
— Война на западе. Фихшейз в огне, армия Горного герцогства перешла в наступление, доставлять товары стало сложнее. Цены на перевозки выросли, налоги в портах тоже. Наши доходы упали.
— Война на западе. — Шарэт печально вздохнул. — Да. Войны вредят торговле, только не знал, что в Фихшейзе, Ириасте и Горном герцогстве собирают корицу, мускат, кумин и фенхель.
Но представителя гильдии так просто нельзя было сбить с намеченного пути.
— А еще Ночной Клан. Они подняли свой налог, впервые за тридцать лет. Мы вынуждены учитывать их запросы.
— Ни в коем случае нельзя обижать Пубир, согласен с тобой. Только не могу понять, почему мы с ребятами должны войти в ваше положение и пожертвовать своим заработком ради того, чтобы кому-то другому вы платили больше? Проблемы Пубира не касаются городской стражи Эльвата.
— И вместе с тем это решение гильдии.
— Ну хорошо. — Шарэт развел руками. — Мы услышали. Очень жаль.
— И что теперь?
— Теперь? — делано удивился командир, посмотрев на своих людей. — Мы добропорядочные люди, Ашраф. У нас у всех семьи, дети. Я вижу, тебя не переубедить и дальнейший разговор вряд ли приведет к результату, а спорить в душном помещении не хочу. Или ты счел, что мы, как какие-то душегубы, подвесим тебя к потолку, постучим по твоим ребрам кулаками и все-такое? Ну, так ты ошибался. Уходи.
Торговец колебался:
— А какой ответ мне передать гильдии?
— Ну, скажи им, они обнаглели.
Один из стражников Шарэта рассмеялся.
— Скажи, я подозреваю — почтенные торговцы не очень понимают, как устроены дела на Верблюжьем рынке. Они считают, что платят мне и могут легко снизить пожертвования, а я и не пикну. Тут они, конечно, правы. Мы с ребятами люди скромные. Но дело в том, что из этих марок я честно плачу своим людям и чуть-чуть оставляю себе. И это десять процентов от лежащих на столе монет. Остальное уходит туда. — Шарэт поднял палец к потолку. — У меня тоже есть командир. А у него есть свой начальник. А над ним префект северных районов Эльвата, у которого добрый покровитель, заносящий большую часть заработка знаешь куда?
Начальник стражи печально вздохнул и посмотрел на своего помощника.
— Вот и мы не знаем. И не хотим знать, кто складывает золотые марки в горшок в Небесном дворце. Какой-нибудь из Ближайших, возможно. Но передай своим уважаемым дельцам, если они настолько глупы, раз не понимают. Когда оттуда, — Шарэт театральным жестом вновь поднял палец, — спросят «Почему так мало?», я отправлю людей из дворца к почтенным торговцам, и вы с ними обо всем договоритесь. Расскажете, насколько завышаете цены, сколько платите налога, сколько провозите в мешках с кориандром сонной пыльцы из Мута, на которой вы делаете основную выручку, отправляя ее с караванами в Дагевар и дальше, на север.
Ашраф сразу скис.
— Ну зачем вот так сразу, уважаемый? Мы ведь можем прийти к взаимовыгодному решению?
— Конечно. И оно очень простое. Стражу, стабильно выполняющую свою работу, не заботят беды гильдии пряностей. Охранники Верблюжьего рынка очень просят соблюдать прежние соглашения, в противном случае они не смогут помочь, если их влиятельные начальники расстроятся и солдатам придется нарушать торговлю и искать запрещенные товары. Как вы знаете, обычно после этого кто-то отправляется в тюрьму, кто-то на каторгу, кто-то на плаху, а все оставшиеся начинают платить в тройном размере, лишь бы на них перестали обращать внимание. Знаешь же, как это происходит.
Ашраф молча поднялся, подошел к столу, сунув руку за пазуху, и оставил монеты, которых недоставало.
— Уверен, что гильдия меня поддержит в этом решении.
— Разумно, — прикрыв глаза, произнес Шарэт. — Увидимся в следующем месяце, почтенный.
Когда торговец ушел, начальник стражи произнес, сплюнув на пол:
— Без меня, что ли, не могли справиться?!
— У вас получается более весомо, командир, — подобострастно произнес его помощник.
Шарэт снова сплюнул:
— Драный шауттом ублюдок едва меня не взбесил. Собери деньги, раздели и распредели.
Он поднялся наверх и осушил четыре кружки эля, ничуть не обрадовавшись удачным «переговорам». Следовало выпить еще, чтобы хоть немного расслабиться после тяжелого дня. Было уже за полночь, когда, убив вместе с Нэрзи несколько кувшинов крепленого вина и захмелев, немного пошатываясь, он выбрался на улицу.
Район был совершенно пуст, и стражник, подслеповато щурясь, направился через проулки на центральную улицу, туда, где было много света и гораздо меньше риска наступить в ослиное дерьмо. Возле перевернутой арбы тихонько скулила собака, и Шарэт пьяно свистнул на нее, чтобы заткнулась, но вышло жалко и неловко. Он подошел поближе, чтобы шугануть шавку, но пораженно остановился, поняв, что это не собака, а сгорбившаяся женщина.
— Эй! — сказал он ей. — Уважаемая. У тебя что-то случилось?
Он подошел поближе, собираясь сказать, что постарается помочь ей, но женщина выпрямилась, и Шарэт с большим удивлением понял, что его ноги, потеряв опору, взмыли в воздух и мир как-то тошнотворно быстро сделал сальто прежде, чем голова стражника врезалась в землю.
Падение выбило из него дух, и мужчина лежал не шевелясь, лишь таращил глаза и беззвучно открывал рот.
— О-о-ох, — наконец простонал карифец.
Такого опьянения, когда Шарэт переставал контролировать тело, с ним уже давно не случалось.
Он с трудом приподнялся, чувствуя, как трещит голова и онемела левая щека. Женщина склонилась над ним, и стражник протянул руку, от помощи сейчас не стоило отказываться. Она проигнорировала это движение, шагнула в сторону, и тот внезапно понял, что незнакомка уже сзади и клинок прижат к его горлу.
В следующее мгновение Шарэт осознал, насколько стремительно трезвеет. Чувствовал, как острая кромка врезается в кожу, и знал, что может последовать за этим. Стоит только немного пошевелиться, а ей просто провалить локоть вниз, и его распорют от уха до уха, выпотрошат, точно рыбу.
Поэтому Шарэт не сделал ничего способного хоть как-то приблизить его к встрече с той стороной. Говорить тоже не мог, а если бы даже и смог, то вряд ли бы слова, кто он такой, как-то повлияли. Слишком уж ловкая баба ему попалась, а это означало, что ее наняли и она и так знает, за кем пришла. Наняли, но не для того, чтобы убить, иначе командир стражи Верблюжьего рынка был бы уже мертв.
— Очень простой вопрос. — Горячий шепот обжег ухо. — Ты арестовывал одну девушку. Из другого герцогства. Пришел к ней в дом и забрал. Помнишь?
Он помнил черноволосую невысокую уроженку Летоса и издал слабый звук так, чтобы горло не дрогнуло, но нож все равно шевельнулся и впился чуть глубже. Потекла кровь.
— Хорошо. Значит, не так уж ты и пьян, рыба полосатая. Следующие вопросы, еще более легкие и простые для такого умника, как ты. Ее нет ни в подвалах вашего участка, ни в городской тюрьме. Куда вы увели арестованную? Она жива?
Шарэт очень-очень медленно начал поднимать правую руку с вытянутым указательным пальцем. Ему не мешали. Коснулся плоскости клинка и слабо надавил «от себя», показывая, что хотел бы отодвинуть его чуть дальше, прежде чем пытаться что-то сказать. Она была столь добра, что позволила ему это сделать.
— Женщина, ты что, новостей не слышала? — просипел он, поняв, как пересохло во рту. — Жива твоя чужестранка. Герцог объявил указывающую своим гостем и другом. Сегодня только об этом и говорят. А теперь, если с вопросами покончено, можем ли мы разойтись в разные стороны и больше никогда не встречаться?
Возникла пауза, во время которой Шарэт слышал, как гулко стучит его сердце.
— Я не видел твоего лица. И мне плевать, что происходит во дворце, если это не касается спокойствия Верблюжьего рынка. Моя же смерть лишь всех взбудоражит.
— Разумные доводы. Ты мне ни к чему.
Она тихо ушла, растворившись в ночи, а Шарэт потер горло, чувствуя на пальцах липкую кровь. Он посидел еще несколько минут, тяжело поднялся, оперся рукой о стену, думая, что был прав, когда считал гостей из дворца большой проблемой. Прошло больше месяца, и вот проблема вернулась.
Ну и шаутт с ней. Начальник стражи неспешно пошел в сторону дома, не собираясь полошить своих людей из-за случившейся с ним «досадной неприятности». В некоторые вещи не стоит ввязываться уж слишком глубоко, иначе они затянут тебя еще глубже.
В могилу.

Утром возле Финиковых ворот было, как всегда, оживленно. Множество поставщиков, выстроившись в очередь, ввозили на территорию Небесного дворца товары. Продукты, ткани, мебель, доски и камень, инструменты, воск, свечи, уголь, веревки и ту тысячу и одну мелочь, без которой внутри нельзя прожить и дня.
Сюда же потоком входили слуги, рабочие, уборщики, садовники, каменщики, ткачихи, трубочисты, плотники, банщики и охранники, ночующие и живущие не на территории герцогской резиденции, а в Эльвате, и приступавшие к дневной смене.
Давки не было. Очередь двигалась споро, задерживаясь на входе, где людей, подводы и арбы проверяли стражники, передавая в руки управляющим, кладовщикам, хранителям ключей, начальникам кухонь, руководителям бань и заместителям коменданта.
Шерон успела узнать не всех, но многих из тех, кто собирался внизу. Указывающая с рассветом приходила сюда и стояла на мостике, перекинутом между двух сторожевых башен, прямо над внутренним двором, следя за утренней суетой. Ей нравилось хотя бы так ощущать жизнь города и наблюдать за людьми, которые не видели ее, не знали, кто она, не кланялись подобострастно и не следили за ней.
За спиной негромко кашлянули, и девушка, отвлекаясь от наблюдения утренней жизни, обернулась.
Ярел поклонился:
— Господин Бати хотел бы поговорить сегодня с вами, госпожа. Вы не против, если он зайдет в ваши покои вечером?
— Не думаю, что ему надо спрашивать моего разрешения, — сухо ответила Шерон.
— Таковы правила. Я передам, что вы ждете его. — Воин собрался уходить.
— Почему ты меня ненавидишь? — с любопытством спросила она.
Гвардеец посмотрел на нее с сомнением, но отрицать не стал.
— Вам такое в новинку, госпожа? Ненависть?
— Пожалуй, что так.
Всю жизнь указывающая прожила в мире, где ее уважали, ценили и любили. Даже Клара, если разобраться, не испытывала к ученице Йозефа никакой ненависти.
— В Небесном дворце всегда кто-то кого-то ненавидит, госпожа.
— Я задала прямой вопрос, Ярел.
Он пожал плечами, как бы говоря «ну если вы меня заставляете».
— Вы выродок. Опасная тварь. И когда его светлость наиграется с вами, я вас убью.
Она рассмеялась, обидно для него, делая это специально, понимая, что никогда не найдет дружбы с этим человеком, так пусть Ярел получит хоть какую-то настоящую причину для своей ненависти.
— Хочешь забрать у Бати работу? Я слышала, это он душит тех, кто неугоден герцогу, бирюзовым шнурком, которым всегда украшает запястье. Так что, полагаю, твой меч так и не получит то, чего ждет. — Шерон сделала к нему быстрый шаг и посмотрела открыто и прямо. — Но, если так случится, что мы встретимся при печальных обстоятельствах, обещаю, что убью тебя первой.
— Госпожа. — Его низкий поклон был полон презрения. — Я передам господину Бати ваше согласие о встрече.
Шерон провела языком по зубам, наблюдая, как солдат уходит. Затем, постояв еще немного, отправилась уже знакомым путем в библиотеку, в которой проводила большую часть светлого дня, а после, уже к вечеру, несколько часов занималась фехтованием, пускай теперь и без учителя. Тэо всегда говорил ей, мышцы не должны быть в праздности, им следует напоминать, как работать.
Первое время ее появление в библиотеке вызывало переполох среди почтенных старцев, следящих за книгами. Она не могла задавать вопросы напрямую, спрашивать о том, что ее действительно интересует, понимая — все книги, которые читает, будут отмечены и изучены. Поэтому начала с нейтральных и смежных тем, касающихся истории, мифов, великих волшебников, таувинов и шауттов. Несколько томов «наилюбимейшему другу герцога» запретили трогать. Вежливо, с поклонами, разумеется, но грудью встали на защиту запрещенных книг, которые на следующий день исчезли с полок и больше туда не возвращались. Все, что касалось истории некромантов, оказалось для нее недоступно.
После Шерон перестали беспокоить, и она могла брать с полок книги и читать их, пока не темнело и не начинали болеть глаза. Ни герцог, ни его жены больше не приглашали указывающую на аудиенцию, словно забыли о гостье, и оставалось бы только радоваться, если бы так и случилось, но она прекрасно знала, что подобные люди ни о чем не забывают.
С указывающей всегда ходили служанки, редко две, чаще одна. Вежливые и скромные, услужливые женщины, оживающие, только когда слышали просьбу что-то сделать. Шерон не сомневалась, что они не только помогают, но и наблюдают. Обычно служанки ждали в дальнем конце зала, затем провожали до покоев, которые Шерон отказалась менять, предпочитая оставаться в своей «золотой клетке».
Ей не нравилось назойливое внимание, подобострастность и вечная попытка угодить. Эти глаза в пол, поклоны, раболепный шепот «милостивая госпожа». Для нее, человека свободного, дворцовые нравы казались совершенно дикими и унизительными.
Но сегодня кое-что изменилось, и обычная свита отсутствовала, в последний час Шерон не видела никого из своих ежедневных сопровождающих. Впрочем, она почти тут же забыла об этом, погрузившись в историю таувинов, жизнеописание рыцаря Эогена и его возлюбленной Катрин Золотой Искры, с которой они совершили множество славных дел и убили тысячи асторэ. До этого она знала большое число сказок, посвященных этим двоим, но нигде и никогда не писали, что таувины жили в одно время и были парой. Да и сказочного на старых страницах оказалось слишком мало. Указывающая читала мрачную хронику, наполненную смертью, кровью и предательствами, и среди всех персонажей не было ни одного положительного героя.
— Милостивая госпожа, — раздался голос за ее спиной.
Шерон с некоторым трудом отвлеклась от чтения, посмотрела на подошедшую служанку.
— Какие будут приказы, милостивая госпожа?
Девушка закрыла книгу, встала:
— Я устала сегодня. Мы возвращаемся в покои.
Та несколько неловко, но старательно поклонилась.
Шерон шла по коридору, удивляясь, как стражники не слышат громкий стук ее сердца. В саду, где журчал фонтан, никого не было, и все равно указывающая проверила каждый уголок, затем свои комнаты и, только убедившись в отсутствии чужих глаз и ушей, крепко обняла служанку.
— Ну-ну, девочка, — проворчала Лавиани, стараясь не показывать своих чувств. — Зачем такие нежности?
— Шестеро! — прошептала Шерон, все еще не веря. — Когда я услышала твой голос, то подумала, схожу с ума. Я уже успела убедить себя, что никогда тебя не увижу!
Сойка отступила на шаг, сказав с удивлением, словно не ожидала такого услышать:
— Я же обещала вернуться в Эльват, рыба полосатая. Ну да. Дала маленько промашку со временем, возникли кое-какие трудности. Прости меня.
«Прости меня» было нечто новое для Лавиани.
— Да не за что просить прощения. Как ты смогла найти меня и попасть во дворец?
— Спрашивала нужных людей конечно же, — нехорошо усмехнулась сойка. — И это не первая герцогская берлога, в которую я прихожу без приглашения. Хотя… пожалуй, первая, где никого не убила. Пока…
— А служанка, что ходила за мной?
Лавиани как будто обиделась.
— Ничего с ней не случилось. Часа четыре она никого не побеспокоит. Правда… — Женщина повела плечами. — Одежда ее тесновата. Мы уйдем раньше, чем поднимут тревогу.
— Уйдем?!
Сойка приложила палец к губам, прося говорить потише.
— Вернемся к этому чуть позже. Девочка, ты устроила безумие. Я и подумать не могла, что ты не сдержишься. Ты же обещала.
— Обещала, — признала Шерон присев на краешек дивана.
— Мильвио привез нас сюда ради одной-единственной цели. Но просил ничего не предпринимать без него. Пока он не вернется. Даже я, старая тертая жизнью крыса, поклялась нашему милому волшебнику, что мы сюда не придем. Представь, как я удивилась, когда узнала, где ты оказалась.
— Справедливости ради, я попала во дворец не по своей воле. Так сложились обстоятельства.
— Агсан и наша ледяная королева успели рассказать мне о той жути, что пришла в дом. Но раз уж ты во дворце… — Сойка помедлила и покрутила пальцем в воздухе. — У тебя хотя бы есть представление, где он может находиться?
— Я нашла его.
Лавиани округлила глаза.
— Девочка, ты не устаешь меня удивлять. Он у тебя?
— Нет. Я не могу его просто так взять.
— Да… Такое бы заметили, я полагаю.
— Не в этом дело. Мильвио предупреждал меня, что контакт с подобной вещью опасен, и он оказался совершенно прав. Даже не трогая его, просто чувствуя рядом, я едва справляюсь с этой силой.
— Ты знаешь, где он?
— Слишком близко. — Шерон неохотно мотнула головой. — В саду, за стеной, там есть калитка.
— Охрана?
— Я не видела.
— Тогда давай-ка туда прогуляемся, пока все тихо.
— Ты не слышишь меня. Я не могу его касаться.
— И не надо, девочка. Его заберу я. Слушай, понимаю твои сомнения и помню наши обещания Мильвио. Но Фламинго далеко, а мы здесь. И очень даже возможно, что второго шанса не будет.
Шерон подумала несколько мгновений:
— Да. Ты права. Иначе приход в Эльват окажется бесполезным, стоит им только понять, зачем мы здесь. Сюда.
Они вышли в абрикосовый сад, миновали бассейн, в котором плавало несколько опавших листьев, добрались до калитки в стене.
— Ключа нет? А впрочем, не важно. Замок простой. — Сойка бесцеремонно вытащила из волос Шерон шпильку, достала из-под юбки нож. — К тебе сюда часто приходят посторонние?
— Случается.
— Ладно… рыба полосатая… вот так… — Замок щелкнул, и Лавиани рывком распахнула калитку. — Сделаем все быстро. Ну? Где?
— В павильоне.
Они вошли в него, и сойка хмыкнула, осматривая стеклянные витрины.
— Довольно большое собрание бесполезных вещей, которые оценил бы лишь Тэо. Это та самая коллекция герцога?
— Ее меньшая часть. Остальное… Остальное где-то в другой части дворца. Ее мне не показывали.
Шерон хорошо запомнила дорогу, поэтому безошибочно вела сойку в нужном направлении и вздрогнула от неожиданности, когда у нее за спиной зазвенело стекло. Сойка ударом рукоятки ножа разбила витрину и теперь доставала оттуда золотые украшения.
— Шестеро тебя образумь! Что ты делаешь?
— Я поиздержалась в дороге, девочка. А денег, что нашла в твоем доме, не так уж и много. Запас карман не тянет, я так считаю. Эти золотые побрякушки…
— Разозлят герцога, когда он увидит, что они пропали.
— Разозлят сильнее, чем похищение других вещей? Или твое исчезновение? — меланхолично поинтересовалась Лавиани, запихивая сокровища в наволочку из-под подушки, которую взяла в покоях Шерон.
— Мое исчезновение?! Ты хоть слушаешь…
— Ш-ш-ш! Чуть позже, Шерон. Сперва дело, потом разговоры. Сама же сказала, что к тебе могут в любой момент нагрянуть посетители.
Указывающая уже успела забыть, какой может быть Лавиани, и убедила себя оставаться спокойной и не спорить. Сойку можно было поджечь, указать ей на пламя, но та, коли захочет, будет упрямо твердить, что это не огонь, а вода. Твердить, пока не сгорит или не подожжет всех вокруг.
Серебряный браслет некроманта, с птичьей лапой, сжимающей маленький темный камушек, совершенно неприметный для большинства, лежал на том же месте, где она его видела в прошлый раз.
Теперь он вызывал не только чувство голода, но и то самое ощущение горного потока, что накрыло, даровало силы и помогло справиться с утыргой. Здесь лежал предмет, чувствующий ее дар, просивший быть рядом. Уничтоживший игральные кости той мощью, что передал на время указывающей.
— Это он? — Скепсиса в голосе Лавиани хватило бы на целое море.
— Да. — Шерон отвернулась, ощущая дискомфорт от присутствия артефакта.
— Такой дряни можно найти в каждой лавке. — Сойка опасливо приблизилась к стеклу и еще раз уточнила: — Уверена, что это именно он?
Указывающая вспомнила, какой сильной она была в крыле Скарабеев, когда едва не потеряла себя.
— Уж поверь.
— Эта штука опасна для простых людей?
— Ты не простой человек, — резонно возразила ей Шерон. — И кто-то ведь его сюда положил. Да и Мильвио говорил, чтобы мы эту штуку не трогали, только потому, что он пока не может придумать, как можно помочь мне в обучении.
— Угу, пришлось думать за него. Теперь будем импровизировать, раз Фламинго далеко, — проворчала Лавиани и разбила стекло.
Звон показался девушке слишком громким, и у нее в сердце кольнуло, когда сойка коснулась браслета, точно ядовитой змеи.
— Ну зачем? Зачем ты вносишь хаос?! Можно же было просто поднять витрину и забрать, не разоряя здесь все. Ты понимаешь, теперь они поймут, что пропало золото, пропал браслет?!
— Да и шаутт с ними. — Лавиани поняла, никакого проклятия не последует, и застегнула серебряное украшение у себя на руке. — Пусть хоть лопнут от злости, мы-то будем далеко.
— Я не смогу покинуть дворец.
— Конечно, сможешь. Я же буду рядом.
— Я дала слово, что не покину дворец, пока герцог мне этого не позволит.
Лавиани сунула указательный палец в правое ухо, покрутила им в нем, показывая всем желающим, что с ее слухом происходит нечто странное.
— Ты тут от одиночества чокнулась? Какое, к шауттам, слово? Кому? Самому ублюдочному из всех нынешних правителей цивилизованного мира? Тому, что против твоей воли забрал тебя и держит в заложниках? Как только он решит, что ты для него бесполезна или опасна, он избавится от тебя, как избавился от своих родных старших братьев.
— Я знаю, насколько это опасно. Но я найду способ уйти.
— Он не отпустит тебя, пока жив. Давай оставим свои обещания для тех, кто их достоин. Сейчас не время рассуждать о моральных принципах. Ты, кажется, забыла, что я с Летоса и помню все эти дурацкие традиции и правила насчет слов указывающих. Я все подготовила. Купила место в караване, убедила Бланку, что нам надо съезжать и сваливать. Отправила твою юную служанку куда подальше, чтобы ее не смогли найти и не донимали вопросами. Сейчас нам надо уходить.
— Без Мильвио?
— Неизвестно, когда вернется Фламинго. Пора бежать из этого проклятого лживого города. — Лавиани потрясла браслетом на своем запястье. — Мы получили то, зачем сюда приехали.
— Ты права, — согласилась Шерон. — Но слово указывающей нерушимо, так меня воспитывали и…
Лавиани положила руку на плечо собеседницы и сочувственно вздохнула:
— Ох уж эти указывающие и их слова. Они только усложняют мою жизнь.
Ее пальцы, сильные и быстрые, ткнули в основание шеи девушки, и уже в следующее мгновение Шерон осела, подхваченная Лавиани.
— Рыба полосатая! — проворчала сойка. — Вечно ты устраиваешь проблему на пустом месте, девочка.
Ей пришлось нести девушку на руках, точно рыцарю-таувину из сказки, которую как-то рассказал им Тэо. В другое время сойка нашла бы это забавным, но сейчас ее голова была занята поиском правильного решения, как покинуть дворец, не тратя татуировки на своей лопатке.
Выйдя из павильона, она оказалась рядом с большим бассейном с мутной водой, пахнущим морем, и увидела женщину в сером, перекрывшую ей путь к калитке.
«Главное, чтобы она не заорала», — подумала Лавиани, дружелюбно улыбаясь и осторожно опуская Шерон на землю.
Женщина отстегнула застежку, удерживающую вуаль, и сойка увидела, что это уже не молодой мужчина в женском платье. Впору было бы рассмеяться, но она, вопреки нелепости наряда, только нахмурилась.
— Интересно, — произнес мужчина высоким женственным голосом, рассматривая Лавиани, точно диковинного зверька. — Кто ты ей?
По его глазам было понятно, не имеет смысла врать про служанку, которая нашла госпожу, внезапно потерявшую сознание.
— Мать.
— Мать, — повторил мужчина. Он, кажется, не собирался звать на помощь. — Любая мать готова защищать свое дитя. Даже столь… экстравагантным способом, как похищение против воли, полагаю. Я — Бати.
Он легко поклонился, приложив руку к сердцу.
— Да мне плевать. — Лавиани уж точно кланяться не собиралась, как и представляться. — Мы хотели бы уйти.
— Не могу вас отпустить. Она гость герцога.
— Гость против воли. — Ее начинал злить этот человек. — А герцог пусть отправляется…
Лавиани с удовольствием указала правильное направление для его светлости.
Бати извлек из складок юбки два широких тяжелых кинжала, больше похожих на маленькие мясницкие топорики.
— За такое здесь отрезают язык.
— И кто же это сделает? Дэво, полагаю?
— Некоторые северянки все же знают больше, чем их… дочери.
— Зачем ты притащился сюда из своего храма, евнух? Молился бы Мири, да не докучал женщинам, попавшим в беду.
— Я служу герцогу по ее воле.
Лавиани достала свой нож, распуская завязки на слишком тесной для нее юбке служанки и оставаясь лишь в коротких панталонах.
— Даже так? Ты выглядишь скорее смешной, чем опасной. — Он откровенно издевался. — Не сопротивляйся. Я заберу лишь язык, а не жизнь.
— Что это за жизнь, когда нельзя поболтать?
Она отступила назад, к павильону, вынуждая его неспешно пройти мимо лежавшей Шерон.
— И все равно я не буду тебя убивать, — сказал Бати.
— А я убью.
— Ну попробуй.
Он напал, кинжалы ткнули ее в грудь, сменили направление, атакуя сразу из двух позиций, в челюсть и в ребра, но Лавиани не стала защищаться, лишь ловко увернулась, гаденько улыбаясь. Снова атака, он попытался порезать запястье и бицепс, ничуть не боясь ножа в руках сойки, и та снова отступила, на излете пнув его ногой в бедро.
— Поражаюсь я таким боголюбам, как вы. Вечно считаете, что Мири вас защитит. Десять касаний, да? Я вскрою тебя легче, чем устрицу, недомужчина.
Перед глазами сверкнуло, она отклонилась, спасая шею, отвела левое плечо, избегая укола, и рассмеялась. Он пытался достать ее, двигаясь ловко и стремительно-плавно, точно атакующая змея, и сойке, несмотря на показное веселье, приходилось все время сохранять контроль, не давать ему развивать атаку и удерживать правильную дистанцию.
Она была зла. На людей, что лишили Шерон свободы, и этот служка герцога был тем, на ком она вымещала свою злость. Пусть ублюдок попотеет, прежде чем наступит момент, когда она с ним разделается.
Но пока потеть приходилось ей, крутясь на маленьком пятачке. Они играли в пятнашки почти две минуты, и наконец Бати остановился, дыша чуть более заметно, чем вначале поединка.
— Очень неплохо. Превосходно.
— Да пошел ты со своим одобрением. Мой язык все еще при мне.
— Кто тебя нанял, чтобы выкрасть указывающую? Кто-то из Ближайших? Они хотят направить ее силы против герцога?
— Вот ты дурак!
Лавиани перешла в атаку, и ее нож превратился в размытое пятно. Кинжалы парировали прямой укол в горло, Бати «вошел», смещая ее руку, намереваясь все закончить сильным ударом в лоб, но та, разгадав движение, перехватила руку, перебросила человека через себя.
Он потерял один из двух клинков, и Лавиани, ногой подцепив оружие, швырнула его в бассейн как раз в тот момент, когда через калитку стали забегать мужчины в чалмах и разноцветных шароварах.
— Шаутт вас дери! — в сердцах сказала она, видя шестерых стражников, вооруженных глефами.
Благодаря длине оружия они легко отогнали ее от своего господина, встав перед ним надежной стеной.
— Живой, — сказал им Бати, поднимаясь.
— Смотрю, очередную юбку прибежали вытаскивать из неприятностей, — с насмешкой сказала ему Лавиани и, подняв руки, но не бросив ножа, шагнула к ним. — Ладно. Шестеро с вами. Сдаюсь.
— Оружие на землю, — приказал ей воин, к которому обратился Бати.
— Не могу, сынок. Он дорог мне как память.
Она сожгла одну из своих бабочек. Пузырь твердого как камень воздуха расширился, лопнул с легким хлопком, ударив тяжелой невидимой цепью по людям, раскидывая в разные стороны.
Одного из них разорвало, и его фрагменты упали на крышу павильона, у которого выбило все стекла, а также повисли на ветвях абрикосовых деревьев. Другой, с перемолотыми в порошок костями, рухнул в бассейн. Остальные со сломанными руками и ногами стонали или лежали неподвижно, истекая кровью.
Лавиани деловито, точно мясник, не успевший закончить работу и очень торопящийся домой, равнодушно перерезала шеи тем, кто еще был жив, словно они овцы. Право, ее жалости сегодня не хватило бы и на тлю.
Бати уцелел и теперь вставал на ноги, смотря на Лавиани новым взглядом.
— Богиня хранит тебя. — Лавиани подхватила тяжелую глефу, чуть качнув древком. — Сочту это за «один».
Она подскочила к человеку и со всей силы ткнула широким лезвием в грудь, налегая на древко, чувствуя, как то запнулось, пробивая ребра там, где они подходили к грудине, а затем застревает в позвоночнике.
Бати кулаком в щепы разбил толстое древко, и сойка шагнула назад, уже видя, что наконечник исчез из груди противника и на его одежде нет ни малейшей капли крови.
— «Два».
Она не мудрствуя швырнула древко, точно копье, то врезалось Бати в лицо, ломая череп, выбивая глаз, опрокидывая на землю.
— «Три». Еще «семь» и я тебя выпотрошу, служанка Мири.
Однажды, когда она была молода, трое таких вот ребят в бабских нарядах оказались для нее большим сюрпризом. Некоторым из своих самых верных слуг богиня дарует благости, в том числе и защиту, способную выдержать десять смертельных касаний. Тогда ей пришлось здорово попотеть, чтобы тридцать раз убить трех дэво, прежде чем те наконец-то перестали шевелиться.
Здесь все было гораздо проще.
— Кто ты?! — Теперь уже Бати злился, его глаз появился в глазнице, шрамы затягивались.
Лавиани взяла новую глефу.
— Та, кого, полагаю, ты не ожидал. Не надо было забирать мою девочку без спросу, да требовать с нее невыполнимых обещаний.
Она атаковала, он защищался, но безуспешно.
— Ты считаешь? — спросила сойка. — Кажется, уже «семь» или «восемь»?
Он тоже держал глефу погибшего воина, и их поединок затянулся. Они рубили, кололи, парировали, били по ногам, пяткой древка и длинным острым шипом на обратной стороне клинка, и Лавиани беспокоилась, что звон оружия услышали в других частях дворца.
Бати поднял глефу над головой, двумя руками, точно меч, собираясь нанести удар. И нанес его, стерев улыбку с губ сойки, погрузив лезвие в землю. Пыль, поднявшаяся в воздух, была слишком обильной, слишком густой и непроницаемой. Пологом, скрывшим его.
— Сукин сын!
Он собирался сбежать под прикрытием этой пелены, и Лавиани бросила глефу, сожгла вторую бабочку, ускорилась, метнулась к калитке, обогнав, затем врезавшись в него, нанося удары ножом.
«Девять». «Десять».
Сойка была не из тех, кто останавливается. Шаутт его знает, не ошиблась ли она в расчетах. Так что за «десять» последовали «одиннадцать», «двенадцать» и «тринадцать», отшвырнув тело, из которого наконец-то потекла кровь, в бассейн.
Наклонилась, упираясь руками в колени, видя, как пыль, внезапно поднявшаяся, также внезапно растворилась в воздухе, так и не осев.
Бати был все еще жив, пытался удержаться за бортик, но его ладони то и дело соскальзывали, заливая лазоревые плитки кровью.
— Живучий же ты ублюдок, — с уважением сказала ему Лавиани. — Сейчас. Погоди мгновение. Отдышусь.
Она не успела. Тень, поднявшаяся за Бати, обхватила его бледными перепончатыми руками, опрокинула назад, и уина утащила человека под воду.

Глава шестнадцатая
Светлячок

Несколько веков Пубир был любимым городом королей. Их летней резиденцией, а затем и столицей Единого королевства. Он вырос в предгорьях Солнечных пиков, встречавших свет утреннего солнца, когда то поднималось из великих равнин, раскрашивая выстроенные гигантами стены розовым пламенем. Теперь от прежнего города осталась лишь малая часть, все остальное сгинуло в Лазоревом море, которое пришло на материк после Катаклизма. Розовый бриллиант стал кварцем, а после и вовсе превратился в тусклый гранит. Улицы полные радости сделались мрачным домом для тех, о ком предпочитают не говорить и кого предпочитают не замечать герцоги Савьята. 
О городах Единого королевства. Том 2. 331 год после Катаклизма  

Вир сидел не шевелясь, наблюдая за тем, как мартышки собрались на бордовой крыше круглой рельефной башни. Она тремя секциями поднималась над заброшенной, оплывшей стеной старой крепости, разрушенной землетрясением много лет назад и оказавшейся на окраине жилого района Нох-тар, где обитало большинство чистильщиков каналов, что сто по сто спускались вниз, к великим столпам, Новому маяку, храмам Шестерых и дальше, к порту и торчащим из серой стали моря постройкам минувших эпох.
Мартышки с подозрением отнеслись к чужаку, не желали подходить ближе и пробовать еду, что он рассыпал в двадцати шагах от себя. Хлеб, морковь и даже несколько пирожков.
Вир не шевелился. Ему дела не было до животных. Они его не интересовали. Вообще.
«Меня здесь нет, — напевал про себя молодой человек. — Я всего лишь медленная, глупая, большая безволосая обезьяна. Я не такой быстрый, как вы, не могу скакать по веткам, убегать по крышам, залезать через окна в богатые дома и воровать фрукты со стола. Меня нечего бояться. Я вас никогда не догоню. К тому же помню, какие вы злобные гадины и насколько большие у вас клыки».
Но обезьяны боялись.
Эти хвостатые твари с серо-зеленой густой шерстью и сморщенными лицами обиженных младенцев таращили на него круглые ореховые глаза и уже битых полчаса не собирались покидать свое убежище, хотя еда их манила. Пара молодых самцов хотела подойти поближе, но получила трепку от вожака, крупного клыкастого уродца, так похожего на Таша-рыболова из квартала Свинцовых Вод. Такой же агрессивный, тупой и нервный. Вир подумал, что стоило бы познакомить их друг с другом, благо родственники должны держаться вместе.
Старая Нэ как-то рассказала ему, что в прежние времена в Пубире никаких мартышек и в помине не было. Они жили южнее, в Соланке, Муте, Черной земле и на самом роге Карифа, по берегам Песчаного моря, того самого, в которое свирепые ирифи выносили из пустыни облака желто-красного песка, окрашивая небо болезненной охрой. А потом у какого-то богача, советника Жнецов, из домашнего зверинца сбежали несколько животных, и через десяток лет обезьяны стали такой же привычной частью растянувшегося вдоль побережья города, как голуби, коты и туресские шершни, строившие свои гнезда в самых неожиданных местах и доставлявшие проблем больше, чем неподкупный таможенник.
Зимой обезьянам было плевать на холод, льющийся с гор, хотя, по мнению Вира, погода в родном городе намного теплее, чем в северных герцогствах. Никаких заморозков в месяц Мантикоры, лишь стылый ветер, которого мартышки легко избегали, прячась в древних развалинах или сидя в горячих источниках, в бесконечном количестве раскиданных по всей западной части Пубира. Там в какую лужу палец ни опусти, обязательно согреешься.
Виру было почти семнадцать, и ростом он превосходил не только сверстников, но и многих взрослых. Здоровенный парень, возвышавшийся над толпой, с чуть серебристыми, коротко стриженными волосами и узловатыми руками, бросался в глаза и, понятное дело, не мог завоевать доверие мартышек.
Солнце перешло зенит и отправилось в медленный путь к горам, осветив грубоватое лицо юноши: густые брови, тяжелую челюсть с тонкой ниткой бледного шрама, прямой широкий нос. Он прищурил темно-серые глаза, поглядывая на зонтичные сосны, растущие среди развалин, ругаясь про себя на тупоумных животных. Следовало найти других, но ему было жалко терять время на беготню по кварталам.
Наконец вожак мартышек убедил себя, что не будет никакой беды, если они полакомятся угощением. Вир не пошевелился, отслеживал глазами, как осторожно спускается стая, хватается лапами за фигурки каменных воинов, вырезанные на стенах башни, обвивает хвостами ветки, приминает траву.
Охотник улыбнулся краешком губ, коснулся большим пальцем правой руки кольца, надетого на средний палец. Кольца, к которому был привязан тонкий, но прочный ремешок. Он уже наметил себе цель, не вожака — тот слишком крупный, тяжелый и агрессивный, намаешься, пока донесешь, а одного из молодых самцов.
Старший стаи схватил обеими лапами несколько кусков, тут же посеменил прочь, не собираясь есть поблизости от странного человека, остальные бросились на оставшуюся приманку.
Он мог бы убить любую из них, из простейшего лука. Но Виру нужна была живая мартышка. И ему запретили использовать ловчие петли, ловушки в виде ящиков, сети, веревки и прочее. Дали лишь пращу и сказали: «Думай».
Он думал, время шло. Все на первый взгляд казалось довольно простым, всего лишь выбрать правильный снаряд, а затем рассчитать силу броска, расстояние и примерную прочность черепа добычи. Оглушить, забрать. Делов на пять минут, но Вир прекрасно понимал, что от него не ждут простых решений. Помнил, как вернулся к Нэ с загарпуненным лобаном и получил рыбой по роже.
— Ты никогда не будешь как псы Борга, но это не значит, что не надо пользоваться мозгами, оставшись со мной! — в раздражении сказала ему старуха. — Тренируй их, мальчик! Докажи, что у тебя есть способности. Тут полно книг. Читай. Еще раз, и еще. Ищи ответ.
Вир потратил три недели, перебирая рассыпающиеся тома в шкафах, прежде чем нашел упоминание о траве, которая, если ее хорошенько поболтать в воде, заставляла рыбу всплывать кверху брюхом. Нэ осталась довольна.
С мартышками вышло сложнее. Он сделал метательные снаряды из глины, полые внутри. А потом заперся в лаборатории, подбирая новый состав, едва не взорвав ее к шауттам, устроил пожар, разбил с десяток склянок, испортил свою одежду, провонял с ног до головы запахами трав и ягод, но у него получился состав, о котором шептались знатоки, пускай и пришлось остаться с обожженными пальцами и бровями. А еще потерять сознание из-за собственной глупости, когда Вир надышался итогом своих экспериментов и очнулся перевернутым на бок, с завтраком, покинувшим желудок.
Нэ спасла его, но хорошенько приложила палкой по ребрам, сказав, что он придурок. Вир уже достаточно успел узнать ее, чтобы понимать — она не так уж и злится. И даже довольна тем, как он подошел к делу (если конечно не считать, что мальчишка едва не захлебнулся собственной рвотой, находясь без сознания).
Парень перенес полученную смесь в полости снарядов для пращи и отправился на охоту. Неудачную. Ибо повел себя точно самонадеянный дурак, упустив тот факт, что состав, способный усыпить человека, может убить существо размером и весом с мартышку.
Так и случилось.
Нэ была не нужна дохлая обезьяна, и пришлось начинать все с самого начала.
Вир плавно встал с колен, его рука пошла вперед и вверх, увлекая за собой ремешок. Он крутанул пращу над головой, понимая, что за один оборот даст снаряду слишком слабую скорость, но расстояние было небольшим, и он верил в успех. Бросал интуитивно, на глаз, отпустив свободную часть ремешка в нужный момент, отправив в полет продолговатый глиняный шарик. Тот врезался в лоб обезьяны, рассыпался коричневыми осколками, оставив после себя в воздухе фиолетовое облачко.
Вир сел обратно, наблюдая, как звери, визжа и вопя, бросаются врассыпную и как трое из них, пробежав несколько шагов, падают. Двое сразу, а последняя — с сосновой ветки, грохнувшись в кустарник.
Он не спешил забирать добычу, ждал, когда фиолетовая дымка рассеется, слушал истерику мартышек на крыше башни. Они поливали его самыми грязными словами обезьяньего языка, и было за что. Одна, удивительно самоотверженная, бросилась вниз, схватила потерявшую сознание товарку за лапу и упала рядом, вяло подергиваясь, пока ее сознание тоже не погасло.
Вир с уважением кивнул. Молодец, что тут скажешь. Эту он точно Нэ не понесет.
Пока суд да дело, сходил за клеткой, оставленной в минуте от места охоты. Ее он тоже сделал сам, Шестеро знают как рассудит Нэ, если вернуться к ней с покупной. В третий раз тратить время на обезьян юноша не желал.
Сплел ее из надежных прутьев шака, собрав материал в горах и занявшись работой прямо на месте, пока сок кустарника не затвердел, древесина оставалась гибкой и не превратилась в сталь, которую не согнет не то что обезьяна, но даже человек.
Мартышки, видя, что случилось с их смелым товарищем, больше не рискнули спускаться, продолжали орать и, когда парень поднял с земли увесистое тельце, едва не оглушили его визгами.
Он быстро стянул лапы добычи веревкой, чтобы та не вздумала до него дотянуться или тем паче распахнуть дверцу и сбежать, сказал:
— Не знаю, на кой шаутт ты старухе. Но я точно не желаю жить с тобой все следующие годы.
Он сунул в кольцо клетки очищенный от веток ствол молодой сосенки, перекинул жердину на плечо, словно копье. Обезьянья стая начала швыряться в него кусками старой черепицы и пришлось уносить ноги, но они не сдавались, преследовали Вира еще пятнадцать минут, вопя и кидаясь всем, что под лапы попадется, пока он не оказался в жилых кварталах Огненной части города.
Пубир жил на развалинах прошлого, оставшись во временах Единого королевства, когда дома отвесными стенами поднимались вверх, насчитывая пять, а то и семь этажей. Раньше бордовые, сейчас из-за налета старины, сырости и копоти они стали темно-коричневыми, почти черными. И многим путешественникам с непривычки мнилось, что они оказались в каком-то мрачном каньоне: с нависающими балконами, ребристыми колоннами и пересекающими небо мостами, соединяющими здания друг с другом, так что получалось несколько пешеходных ярусов.
А жилых было еще больше.
Старая часть, скрытая под мостовой, с целыми улицами, лавками, площадями и жильем, колодцами, древними шахтами и резервуарами воды. Та привычная, уличная, с высокими зданиями, некогда бывшими дворцами, теперь заселенными разной швалью, которую не пустили бы в приличное место. И еще воздушная, ведь в мостах древних тоже было два или три этажа, а те, кто жил уже после Катаклизма, построили наверху хижины, превратив эту достопримечательность Пубира в непроходимый лабиринт.
Весь город, точно огромная воронка, закручивающаяся спиралью, спускался к морю, затопившему почти всю территорию столицы Единого королевства. Ниже начинались каналы, бравшие начало от старых дамб, собиравших воду с горных рек. Иногда во время весенних паводков дамбы прорывало, все южные районы Пубира уходили под воду, гнили, воняли, покрывались грязью, утопали в иле, водорослях, разлагающихся трупах животных и, что уж скрывать, людей, от которых отвернулись Шестеро.
Почти весь Пубир, кроме районов, что находились на верхних краях воронки, смердел тиной, испражнениями, рыбой, куриными крыльями, обжаренными в чесноке и кинзе, ароматом легких наркотиков, что привозили из Карифа и Мута, а также… человеческими телами. Людей, как говаривали, здесь было куда больше, чем в других крупных городах герцогств, несмотря на то что на окраинах оставалось полно древних, никем не заселенных развалин.
Пубир с гордостью называли свободным городом. Независимым. Вольным. Можно подобрать еще с десяток подобных слов. Он находился в Савьяте, «принадлежал» Савьяту, передавался по наследству от великого герцога к великому герцогу, считался их землей, но являлся государством в государстве.
Подчинявшимся исключительно Золотым, совету самых уважаемых граждан, которых большинство жителей не только в лицо не видали, но даже и не знали, кто они такие. Находясь в тени, не выходя на свет, Золотые правили, говоря от имени Ночного Клана, который был кровью, костями и солью Пубира.
Его жизнью. Основой. Истиной. Прошлым и будущим. Когда-то герцоги пытались с ними бороться, но не смогли выковырять этот корень из земли, слишком глубоко он врос, слишком многие его защищали и слишком щедрые плоды вырастали на мрачных, колючих побегах. Клан собирал марки с тысяч людей и совершенно разных, порой очень далеких земель, и часть этих денег оседала среди благородных, что закрывали глаза на происходящее в городе.
Закрыть глаза — куда проще, особенно если тебе передают хорошие суммы. К тому же Пубир старался не лезть в дела аристократов, если не лезли к нему. Разумеется, случались «накладки» и какой-нибудь очередной герцог (коих со времен раскола Единого королевства сменилось много, и имена большинства помнили лишь хронисты) гневался, и тогда, частенько с одобрения Клана, находили виноватого, четвертовали его на потеху публики, показывая, что власть его светлости сильна во всех землях, кои являются его владениями, — а затем все успокаивалось. Клан занимался своими делами, а аристократы, порой неразрывно связанные с ним, своими.
А если славных граждан Пубира начинали беспокоить без причины, мешать им вести тайные и невидимые большинству дела, а доводы, компромиссы, сделки и уговоры оказывались неподходящим способом разрешить проблему, приходили сойки. Во всяком случае, такие распространялись слухи, хотя никто не видел страшных убийц, как и шауттов, рассказов о которых в последнее время становилось все больше и больше.
Вир шел по среднему ярусу, оскальзываясь на гниющих овощах и фруктах, пробираясь через кучи мусора, что выкидывались на улицу из окон окрестных зданий, вжимаясь в стены, когда проползали двухколесные телеги торговцев, влекомые тощими ослами. Он прекрасно знал большинство городских улиц, ибо сам был их плотью, некогда родившись рядом с залитыми кровью бычьими бойнями, а может, возле провонявших красилен и кожевен, или недалеко от жестоких бойцовых ям, где псы вырывали друг из друга куски мяса, а может, под печами, тяжело пахнущими дегтем, который бочками спускали по старым каналам в порт, чтобы смолить днища лодок, барж и кораблей.
Этот лабиринт, полный опасностей, полумрака, гомонящей толпы, заразы, сушившегося белья и крыс, являлся для Вира родным домом. Пока он шел к району Слоновьих Бивней, трое предложили купить у него обезьяну.
Один, без зубов, со шрамом, рассекавшим его губы на две половинки, ради забавы.
— Научу ее танцевать! — крикнул он Виру в спину. — Кружку пива за мартышку, парень! Кружку!
— Утоплю ее прямо в клетке, — сказал черноволосый тип в широкой тарашийской шляпе, торговавший с переносного лотка свежими очищенными огурцами, которыми жители Огненной части обожали утолять голод и жажду. — Ненавижу гадин.
— Улт за нее. — Это предложение высказала тощая тетка, высунувшаяся из окна второго этажа. — Улт и одну запеченную лапу, когда я приготовлю мартышкино жаркое!
Но он лишь улыбался им, да качал головой. Старой Нэ обезьяна куда как нужнее, чем остальным.
Несмотря на позднюю осень, было жарко и душно, парило, точно перед грозой. Вир вышел на маленький рынок, окруженный со всех сторон трехъярдовыми статуями Шестерых, такими старыми, что лица их давно стерлись и теперь лишь местные могли сказать, кто перед ними — Моратан или, к примеру, Миерон.
Даже во вторую половину дня здесь все еще бойко шла торговля. Свежими продуктами, не совсем свежими и совсем не свежими, а также вещами из куч старьевщиков, мелким барахлом за улт десять штук, заморскими безделушками и артефактами великих волшебников, коих в лавках найдется на каждого дурака, дуру и их малых деток.
Подумав, Вир купил огурец у чернявой девчонки, съел его на ходу и, прежде чем углубился в кварталы, избавил от кошелька какого-то зеваку, что пялился на статуэтки огненного чудовища Черной земли. Кошелек оказался худ, вряд ли в нем найдется хотя бы четверть рен-марки, но юноша счел, что нечего пропадать добру, раз оно не нужно хозяину.
Раньше в кварталы, ставшие для Вира домом, привозили слоновьи бивни, и резчики создавали из них невероятные произведения искусства, столь ажурные и воздушные, что работы ценились во всем Едином королевстве. Но те благословенные времена закончились вместе с Эпохой Процветания, и корабли уже не везут драгоценную кость из Черной земли. Теперь о прошлом напоминают лишь гигантские мастерские, сохранившиеся спустя века, переделанные под жилье, лавки, публичные дома и склады.
Район, граничащий с портом, славился тем, что дарил свою любовь во всем ее многообразии тем, кто готов раскошелиться. Плати, и выполнят любое твое желание, даже если оно не очень разумно и довольно извращенно.
Несколько девушек, работавших на улицах, попытались остановить высокого парня, предложить ему свое внимание. Он неизменно улыбался и качал головой, отказывая так же, как и тем, кто желал купить у него мартышку.
Вир ничего не имел против любви, да и деньги из украденного кошелька можно было бы потратить с толком, но старая Нэ сейчас куда важнее прекрасных глаз и теплых объятий.
— Сойка, красавец, — проворковала ему одна, выйдя из полумрака заведения, в котором нежно шептались музыкальные лепестки, подвешенные за нитки к потолку и волнуемые сквозняком. — Была ли у тебя настоящая сойка?
Шелковое платье соскользнуло у нее с плеча, точно вода по масляной коже, обнажая грудь. Девушка изящно развернулась, показывая Виру левую лопатку с татуировками дельфинов, выпрыгивающих из волн.
— Красиво сделано, — одобрил Вир. — Может, в другой раз.
Говорят, что сойки не терпят тех, кто выдает себя за них. И обычно срезают кожу с подобных умников. Но правда в том, что в кварталах Слоновьих Бивней полно «соек», и чужестранцы не прочь провести с ними ночь, оставить деньги, часть которых оказывается в погребах Ночного Клана. И никто не собирался убивать овец, приносящих золотые марки. Это глупо. В особенности если на мифах и легендах можно хорошо заработать.
— Мальчик, не хочешь ли заглянуть к нам в гости? — спросили две черные как ночь жительницы далеких южных островов с бритыми головами.
Еще одна, рыжеволосая, попыталась схватить за руку, но он был сильным и просто шел себе дальше, и ей пришлось выбрать: или волочиться за ним по грязной мостовой, или же отпустить.
— Ему милее обезьяна! — зло сказала женщина в спину несостоявшемуся клиенту. А затем добавила еще несколько сальных и неприличных оскорблений, связанных с животными.
Поднялся смех ее подруг, но Вир даже не обернулся. Он не из тех, кто обижается на слова. К тому же одна гадалка из цирка напророчила ему, что от рыжеволосой у него в жизни будет множество проблем, и не то чтобы Вир поверил, но предпочитал избегать неприятностей, особенно если это ничего ему не стоило.
Наконец юноша оказался на своих улицах, где его знала всякая крыса, и местные девицы не искали в нем клиента. Здесь, возвышаясь над домами, в небо поднимались башни, напоминавшие по форме слоновьи бивни — сильно изогнутые, наклоненные, гладкие снаружи, с прорезями окон, издалека похожими на стрижиные норы в речном берегу. Раньше башен было двенадцать, но половина из них рухнула, не выдержав испытания временем, пожаров, войн, бунтов и Катаклизма. Погребли под собой дома, а после дали жизнь новым, построенным на их костях.
Оставшиеся, разной степени высоты, венчали кварталы северной части Пубира, точно обглоданная корона, и тени от огромных исполинов угольными полосами лежали на улицах, мостах, площадях, рынках и крышах.
Самая приземистая из них, с обломанной вершиной, принявшей на себя удар колоссальной молнии еще во времена Войны Гнева, и являлась целью Вира.
На нижних этажах были расположены харчевни, магазины и вход в один из самых больших публичных домов района. Сняв жердь с плеча, охотник освободил клетку и, подхватив ее рукой за кольцо, изучил обезьяну. Та скалила зубы и визжала, угрожая человеку расправой, как только у нее появится возможность до него дотянуться.
Кивнув на входе охранникам — мускулистым ребятам, вооруженным дубинками, Вир сразу юркнул в служебные помещения, минуя зал Девушек, стал подниматься по лестнице, считая ступени, проходя мимо слуховых окон, через которые порой доносились тихие, наигранные стоны. Миновав несколько этажей, когда публичный дом остался позади, он вышел на террасу, увитую растениями, отданную под грядки и напоминавшую одичавший сад. Здесь, как и выше, в следующем ярусе, где держали почтовых голубей, разносивших сообщения по всей округе, были другие владельцы, но все они знали Вира и не задавали ему вопросов.
Откуда-то сверху пахло вкусными пирожками, жаренными в масле, с куриным мясом, а возможно, и бараниной. Вир ощутил, что голоден, но не стал прерывать свой путь. Снова лестницы, грязь, пищащие в мусоре крысы, хлопанье птичьих крыльев. Он выглянул в одно из окошек, на некогда великий город, от которого остался лишь жалкий огрызок, на улицы, каскадами уходящие к серому морю, и торчавшие из него здания: Паук, Перст, Хлебный рынок, Семнадцать маяков, Мост-в-никуда и другие.
На последних ярусах Вир вошел в длинный коридор и остановился возле оббитой железом двери. Постучал. Ответа не было. Помня о правилах, он постучал еще раз.
— Нэ! Это я!
Тишина.
— Нэ! Принес то, что ты просила!
Прислушался, вздохнул, расстелил брошенную на пол, свернутую в валик циновку и сел, понимая, что придется подождать. Через час спустился вниз, взял баклажку с водой у тех, кто жарил пирожки — большой шумной семьи, приехавшей в город из Давора, напился сам и напоил обезьяну, которая хотя бы верещать перестала.
— Надеюсь, у нее есть для тебя клетка попросторнее этой, — сказал ей Вир. — Ума не приложу, чего она себе в голову вбила.
Наконец дверь распахнулась и в коридор вышли два мужика с татуировками каторжников на лицах. Бросили на Вира любопытствующие, но не злые взгляды.
— Зовет тебя.
Они отправились по своим делам, придерживая мечи, чтобы ножны не цеплялись за горы барахла, наваленного здесь.
Эта часть башни занимала шесть этажей, и все они принадлежали Нэ. Она была королевой всей постройки, Ночной Клан когда-то позволил ей тут жить, точнее, слезно упросил, предоставив на выбор множество вариантов. Во всяком случае, такие слухи ходили, и владелец публичного дома, в те редкие дни, когда Нэ решалась преодолеть сложную дорогу вниз из тысяч ступеней, мужик суровый и тертый, лебезил перед ней, словно щенок.
Вир знал практически все помещения и побывал на всех этажах. От этого, самого унылого, где она предпочитала встречать посланников от Борга, до самого верхнего, с которого можно было наблюдать за звездами или смотреть, как в город приходят рассветы и закаты. Библиотека, лаборатория, комнаты со странными вещами из прошлых эпох. Тут было просторно и тесно, темно и светло, душно и зябко, пусто и завалено. Вход в несколько комнат находился под запретом, и парень, никогда не страдавший лишним любопытством, даже не подходил к дверям.
Старухи внизу не оказалось, и он направился наверх, найдя ее в лаборатории, сидевшую в глубоком кресле, укрытую пледом и закутавшуюся в теплую шаль. Рядом лежала старая лютня — иногда, когда хозяйка покоев пребывала в дурном настроении, она дергала за единственную уцелевшую струну, и тогда по помещению расползался противный резкий звук, от которого Вир морщился, словно от зубной боли.
Парень отличался высоким ростом, но когда она вставала с ним рядом, то он едва доставал ей до плеча. По его мнению, Нэ являлась самой высокой женщиной в мире, потому что за всю свою жизнь он не видел и пяти мужчин, сравнившихся с ней ростом. У нее было грубое и некрасивое лицо, покрытое морщинами и пятнами, слишком бледное для Пубира, губы на ярком свете казались бескровными, почти лиловыми, глаза потускнели, давно потеряли свой цвет, и сложно определить, какими они были раньше.
То ли серыми, то ли голубыми.
Волосы она заставляла стричь коротко, не носила длинные, как это старались делать жительницы Савьята, и неровный седой ежик покрывал старческую, немного вытянутую голову.
Про нее говорили разное. Что в ней кровь гигантов, что она заключила сделку с шауттами, что именно она управляет Ночным Кланом. Что Нэ внебрачная сестра старого герцога. Что она мать нынешнего. Что великая волшебница, обманувшая Тиона. Или Скованного. Что ей без малого сто с лишним лет, а может, все двести. Что «дед моего деда еще помнил старую каргу, а это вона скока времени».
Правда же состояла лишь в том, что Нэ, действительно была очень стара и прожила тьму-тьмущую лет. Большую часть своего времени она предпочитала спать или же смотрела блеклыми глазами в пламя, вспоминая прошлое. Вир уж не знал, чего там такого она видела, но порой замечал слезы на морщинистых щеках, предпочитая не показывать, что стал свидетелем слабости наставницы. Нэ, хоть и старуха, но, когда надо, двигалась удивительно быстро, и ее палка била сильно и без всякой жалости.
Вир поднял клетку, показывая мартышку:
— Принес тебе нового друга. Но я предпочел бы кошку.
— Почему? — Голос у нее был надтреснутым, а выговор странным, все время меняющимся, словно в ней сплетались десятки совершенно разных мест и народов.
— Почему кошку? Мне нравятся. Внизу в «Рыбке» две или три. Ловят крыс и не устраивают хаос. Обезьяна же будет лишь злиться, корчить рожи из-за прутьев, а мне еще придется чистить не только за твоей певчей птахой, но и за ней.
Она встала, худющая и высокая, казалось, вот-вот переломится, прошла к столу, заваленному книгами, свитками, точильными камнями, инструментами, новыми струнами, какими-то дощечками, карифской игрой в кости, и сгребла все это на пол палкой. Вир недовольно поморщился — убирать-то ему.
Из-под стола Нэ выпихнула ногой помятый таз, кивком приказала поставить клетку на пол, открыла дверцу, вытащила связанную мартышку, несмотря на ее вопли, попытки укусить и сопротивление. Кинула на стол и достала широкий мясницкий нож. Одним удивительно ловким движением отрубила обезьяне голову, которая упала в таз, а затем туда же потекла кровь из дергавшегося тельца.
— Кошку… скажешь тоже. Она у меня здесь помрет с тоски. — Нэ бросила нож, вернулась к креслу, тяжело села и вытянула ноги.
Вир, не ожидавший подобного, мрачно спросил:
— Ну и зачем?
— Тебе ее жалко?
— Мне стоило трудов ее поймать.
— И я ценю твои труды. Теперь можно закончить работу над тобой.
Вир замер, и ему показалось, что он ослышался.
— Сегодня? Сейчас?
— Я не вечная. Так что напряги свою бычью голову, собери все нужное, пока я в настроении и не передумала.
— Для этого требуется обезьянья кровь? Раньше ты делала без нее.
Нэ холодно посмотрела на него:
— Уже почти передумала.
Он заткнулся, начал ходить по лаборатории, собирая все нужное, приносил, ставил на круглый низкий столик возле кресла, чувствуя, как неприятный запах свежей крови постепенно насыщает воздух.
— Все, — сказал Вир.
— Не все. — Старуха глазами указала на таз с кровью.
Он не знал, какой объем ей нужен, так что наполнил стальную кружку.
— Ты сделал клетку, как я тебя учила. Рада, что мои уроки не проходят зря.
— Научиться плести узилище для мартышки все же проще, чем научиться читать. Я с ужасом думаю о следующем задании. — Он, пускай и был младше ее на десятки лет, разговаривал с ней на равных.
— «Узилище»… — Грубое лицо Нэ прорезала усмешка. — Еще пять лет назад ты и не знал таких слов. Да и фразы строил иначе, говорил только языком дна. Точно дикарь. А теперь посмотри-ка на него. Вполне себе приличный юноша, особенно когда не ворует чужие кошельки.
У него не было представления, как она узнала, так что отнекиваться не стал, высыпал монеты.
Резона спорить не было. С тех пор как Нэ подобрала его и обучила, он сильно изменился. Слишком сильно, чтобы вернуться обратно, на улицы Пубира, и жить, как в детстве. Быть одним из многих в хищной стае шакалят, жестокой и дикой.
Она неспешно смешивала в глубокой чашке порошки и травы. Затем развела их едкой жидкостью и добавила обезьянью кровь. К удивлению Вира, густой раствор на мгновение засветился бирюзовым и вновь погас, став темным.
— Почему? — с любопытством спросил он.
— Научу позже.
— А если бы в Пубире не было обезьян?
— Попросила бы принести ребенка, — огрызнулась та, бросила взгляд, ответила серьезно: — Заменили бы кровью нескольких птиц. Но поймать их сложнее, а эффект был бы слабее.
— А если все-таки использовать человеческую?
Холодные глаза уставились на него, и ему показалось, что смотрит она с отвращением, слыша подобный вопрос:
— Тогда будешь сильным. Очень. Может, даже целые сутки, а потом проковыряешь в себе дырку, сунешь туда руку и вырвешь аорту, чтобы не мучиться. Человеческая кровь убивает.
— Для соек ты тоже так делаешь? С обезьяной?
— Они такого внимания уж точно недостойны. Заткнись, мальчик, и дай мне спокойно работать.
Он молча стянул рубашку через голову, сел на невысокую табуретку, оказавшись ниже кресла, в котором восседала Нэ. Взял со стола маленькую палочку, обернутую кожей, сунул себе в рот, едва прикусив зубами, затем сжал в руке увесистый бронзовый колокольчик. У того была ухватистая ребристая ручка, на которой вылиты кричащие человеческие лица, заканчивающаяся, словно меч, круглыми навершием, с выдавленными на нем знаками Шестерых, точками и полосками, такими же как на дверях храмов. По талии самого колокольчика танцевали люди с распахнутыми ртами, а на звуковом кольце тянулись символы старого наречия, читать которое Вир не умел. Сам язык, та часть, что колебалась и била о края, оканчивалась еще одной головой, не кричащей, а улыбающейся.
Ему нравилась эта старинная безделушка, ее приятно было держать, и звук, что рождался, громкий с непривычки, звучащий долго и тягуче, даже погаснув, оставался звенеть в ушах еще на несколько десятков секунд.
Нэ тем временем взяла длинную иглу, сделанную из кости, окунула в жидкость и начала работать. Первый же укол на левой лопатке заставил Вира сжать зубы. Это было больно. Не так больно, как прежде, когда ему хотелось орать, словно его огрели раскаленным прутом и нельзя сдержать рыданий, но достаточно, чтобы понимать — работа над обычными татуировками не причиняет людям подобных страданий.
Ему же приходилось терпеть, и каждый раз его, по меньшей мере, кусала огненная пчела, чье жало могло убить неосторожного путника в Муте.
— Любая боль, терпение, счет, голод, усталость, страх — твои противники. С ними стоит бороться, — говорила ему Нэ. — Только так можно стать чуточку сильнее, выносливее и выжить там, где другие погибнут.
Вир не всегда понимал, что она говорит, но старался делать так, как она считает правильным.
— Стежочек к стежочку, — прошептала наставница, начав монотонный счет, где каждое слово сопровождалось уколом и болью, когда игла касалась кожи юноши. — Зернышко к зернышку. Число к числу. Глаз к глазу. Череп к черепу. Позвонок к позвонку. Косточка к косточке.
Вир покачал колокольчиком.
Данннн-данннн — пролетело по лаборатории.
Он не знал, для чего ему так делать, когда считалочка заканчивалась, но старуха приказывала, а он подчинялся.
— Стежочек к стежочку…
Ему было интересно, что в итоге получится у Нэ. Она колдовала над его спиной добрый год, мучая порой каждый день, а порой неделями не берясь за иглу. Пока левую лопатку Вира украшали лишь черточки, крестики, извилистые линии, точки и квадратики. Это если подойти вплотную к зеркалу и рассматривать внимательно-внимательно. А так весь рисунок выглядел большущей кляксой, упавшей на него и въевшейся в кожу. Он не понимал, как из этого может получиться что-то конкретное, четкое, да еще и разных цветов, когда она пользуется лишь одной краской. Конечно же спрашивал, на что получал лишь «заткнись, пока я не передумала это делать».
— Косточка к косточке.
Данннн-данннн.
Песнь колокольчика приглушала боль, и мыслями он улетал далеко. Чувствовал слабое покалывание иглы, слышал, как та стучит о край миски, оставляя на ней излишки чернил, а еще ощущал, что иногда Нэ не удосуживается вытирать кровь и она стекает по спине.
Время двигалось вместе с тенями, и, когда небо окрасилось бледно-розовым, Нэ наконец-то сказала, прервавшись на «зернышке»:
— Всё. — Она отбросила иглу, словно та была ядовитой змеей. С ненавистью и отвращением. — Зажги лампы, пока совсем не стемнело.
Вир вытащил палку изо рта, сплюнул, поднялся, чувствуя, как пульсирует кожа и как затекло все тело, потянулся за рубашкой, но старуха шикнула на него.
— Свет, Бычья голова!
Он зажег шесть ламп, расставил их по всему помещению, закрыл окно, так как оттуда задувал уже холодный даже для Пубира ветер. Нэ тяжело встала, вручила ему зеркало, подхватила лампу и, опираясь на палку, подвела к другому зеркалу, в большой раме.
— Смотри.
Вир ожидал увидеть еще более темное пятно, но, к его удивлению, на лопатке проступила яркая цветная картинка. Фрагмент коряги, искаженной и сучковатой, покрытой ярко-зеленым не то мхом, не то лишайником, и на ней одинокий, маленький, продолговатый жучок с толстым задранным брюшком и короткими усами.
— Кто это? — спросил Вир.
— Светляк. Таких много в лесах Соланки и Треттини.
Он никогда не видел подобных насекомых, лишь слышал о них.
— И ярко такие сияют?
— Достаточно, чтобы быть заметными, — улыбнулась Нэ.
Вир придирчиво изучил насекомое.
— Но сейчас он не светит. Верно?
— Всему свое время. Ну-ка, позвони.
Он позвонил в колокольчик, но ничего не случилось.
— Впрочем, я сразу и не ожидала результата. — Нэ вернулась к креслу, а вот Вир не скрывал своего разочарования.
Ему позволили одеться, и он чувствовал на себе ее усталый взгляд, когда затягивал шнуровку на вороте.
— Тебе надо поспать. Я приготовлю еду, а потом отведу тебя.
— Не так быстро, Бычья голова. Колокольчик теперь твой. Звони в него. Звони, пока не поймешь, что к чему.
— Что же? Мне махать им безостановочно? Как долго?
— Может, день. Может, год. Время покажет, — прошептала старуха.
— Ты всегда полна неопределенностей.
Нэ фыркнула.
— А когда ты продолжишь?
— Продолжу что ?
Вир осторожно, словно боясь наступить на разбросанные в темной комнате куриные яйца, произнес:
— Рисовать других жучков.
— Жучков я рисовать больше не буду. Хватит с тебя и одного на всю жизнь. Опечален?
— Опечалюсь, когда осознаю, — признался он. — Просто надеюсь, это того стоило.
— А уж я-то как надеюсь. Звони в колокольчик, мальчик. Звони почаще, пойми своего нового светящегося друга, и, если будешь добр к нему, он станет добр к тебе и, вполне возможно, пригласит своих друзей.
Вир нахмурился, не понимая этих слов, но от дополнительных вопросов воздержался. Слишком устал. Он приготовил ей еду, дал вина, сильно разбавленного водой, а затем отвел к ее комнатам.
— Спи, Бычья голова, — сказала она ему, прежде чем закрыть дверь. — Завтра будет сложный день.
Он, мрачно жуя холодное мясо, спустился на самый первый уровень покоев, присел на диван, да и заснул прямо сидя. Провалился в темное ничто и до самого утра не видел никаких снов.

С рассветом Вир уже был занят делами. Вычистил клетки с птицами и насыпал корма. Сходил вниз, принес свежей воды, купил старухе, как та любила, обсыпанных кунжутом булочек. Убрался в лаборатории, вымыл обезьянью кровь, раздумывая — может ли он выбросить останки или наставнице они еще нужны? Решил не торопиться, взялся за книгу, расположившись на балкончике, пока не проснулась Нэ.
Вниз она пришла сама, без его помощи, от завтрака отказалась, рылась по шкафам, что-то разыскивая и негромко ворча. Он видел, что женщина раздражена, лишь молча наблюдал.
— Ну? — мрачно спросила Нэ, угадав по лицу Вира, что он хочет что-то сказать, но не решается. — Найди в себе силы наконец-то.
— Ты сказала, что у меня есть дар…
— Сказала.
— И теперь я, получается, сойка? Ай!
Удар палки по плечу был неожиданно быстрым, сильным и болезненным. Она занесла ее еще раз, чтобы повторить урок, но передумала:
— Проваливай.
Вир потер место удара, но не отступил.
— Ты всегда говорила, что у меня дар. Такой же как у них. Ты работаешь на Ночной Клан, рисуешь на спинах тех, кто прошел обучение.
— «Прошел обучение», бычья ты голова! Поищи ответ в этих словах. Клан находит детей с нужными способностями, отдает учителям, и те делают из них убийц. Тебя не нашли, не учили, и ты теперь слишком взрослый, чтобы начинать. Больше скажу, шанс, что тебя убьют, если только прознают про тебя, довольно высок.
— Рано или поздно прознают. Находят же они таких, как я.
— Находят, — кивнула старуха, немного успокаиваясь. — Но я нашла тебя первой и позаботилась, чтобы никто другой не увидел, что ты из себя представляешь. И не узнают, если ты не будешь орать об этом на каждом углу и щеголять картинкой. Повзрослей уже, и повзрослей поскорее, если хочешь выжить в мире. Держи язык за зубами. Ты мой ученик, Борг это знает. Я учу тебя искусству, как учила ранее некоторых соек, что теперь уже на той стороне.
— Ты же понимаешь, что, если с тобой что-то случится, моих знаний не хватит даже для того, чтобы подготовить правильную краску. Я и рисовать-то толком не умею.
— Так звони в колокольчик. Сегодня ты ни разу к нему не прикоснулся.
— Что толку мне в него звонить, он, что ли, научит меня твоему искусству? Ау!
Он вновь пропустил удар, не понимая, как она может быть такой быстрой.
— Хватит меня злить. Звони в колокольчик, и, может быть, светлячок тебя всему научит. Учат же соек их картинки. Лечить или убивать. Видеть болезни. Дарить и забирать жизнь. Ты не хуже. А может, и не научит. Просто помни, что ни одно обучение, ни один навык не передается легко. Это годы работы над собой. Череда ошибок, практики, усидчивости. Только так можно стать мастером.
— Не понимаю. Твои слова всего лишь слова.
— Поймешь потом. Косточка к косточке не сразу складывается.
— Но если я не сойка… — Он увидел, как узловатые пальцы сжались на палке, и, ожидая наказания, не отводя глаз, все же закончил. — То кто?
Молчание растянулось на целую вечность, и он уже не надеялся, что она что-нибудь скажет, когда услышал:
— Надеюсь, кто-то лучший, чем обычный мясник на службе Золотых и Борга. Я показала тебе дверь в новый мир, теперь тебе предстоит открыть ее. Или… не открыть. Это уж как решат Шестеро. Больше я ничего не смогу тебе дать, во всяком случае пока.
Вир застыл.
— Ты выгоняешь меня, Нэ?
— Напротив. Я дарю тебе свободу выбора и выбрасываю в мир, как птица, выкидывающая из гнезда птенца, которому давным-давно пора научиться летать. Лети, Бычья голова. Или разбейся в лепешку.
— И куда мне «лететь»?
— Как можно дальше от Пубира. Где тебя не найдут, пока ты не сможешь себя защитить. Ты прав. Рано или поздно они узнают, а я не хочу, чтобы сюда пришел Шрев, слишком стара для этого. Поэтому на столе деньги. Сегодня из гавани уходит «Дары ветров», капитан предупрежден. Он возьмет тебя, довезет до Вьено.
— Треттини? Что я буду делать в Треттини?
— Отправишься дальше, в Риону. Это старый город, город башен, которые застали еще великих волшебников. Забирайся на них, звони в колокольчик, договорись со светлячком, пойми, кто ты, и… возвращайся. А я буду ждать.
Вир не думал, что у нее есть столько времени. Он не желал покидать Пубир. Хотел остаться здесь. В своем доме, с лабораторией и книгами, цену которым лишь сейчас начал осознавать. Его переполняли эмоции, но также, несмотря на все свои «не», холодный рассудок подсказывал ему: Нэ никогда и ничего не делала просто так. Если она говорит, что нужно уезжать, то так и следует поступить. Иначе потом будет слишком поздно.
— Кто позаботится о тебе?
— Я прожила много лет без твоей компании. Уж как-нибудь проживу и дальше.
Сборы не заняли слишком много времени. Вещей у Вира оказалось совсем мало. Дополнительный комплект дешевой, но чистой одежды, куртка из плотной ткани с капюшоном, длинный узкий кинжал, праща, стальные шарики к ней, последний глиняный снаряд с усыпляющим газом и несколько трав да порошков, которые можно было превратить в яд или, наоборот, в лекарство, и конечно же завернутый в ткань колокольчик, подарок Нэ.
На прощание он обнял ее.
— В мире что-то случилось, Бычья голова. Что-то, чего я пока не могу понять. Так что будь осторожен, смотри, слушай и не ввязывайся в неприятности. Звони в колокольчик, мой мальчик. Звони в колокольчик.
Вир ушел, а старая Нэ, словно постарев еще на две сотни лет, посмотрела в древнее тусклое зеркало, и отражение устало смотрело на нее.
— Он двенадцатый, — наконец прошептала она. — Двенадцатый, кого ты нашла и прогнала в итоге. Всех других ждала неудача. Убиты. Пропали. Бросили все на середине пути. Или стали совсем не теми, кем ты их видела. Почему же ты надеешься, что именно он тот самый?
Старуха посмотрела на старуху, и обе пожали плечами, сказав друг другу одновременно:
— Ну должно же когда-то у тебя получиться. Почему бы и не сейчас?

Глава семнадцатая
Знания Дакрас

В книгах нет тьмы. Тьма есть лишь в сердце написавшего и того, кто, найдя ее, решил забрать с собою. Книги выше тьмы, они только хранят знание, и нельзя их винить за содеянное. 
«Заблуждения библиотекаря». Каренские хроники. 423 год со времен Катаклизма  

От туаре тяжело пахло мускусом, шерстью и навозом. Длинношеий, темно-коричневый, с шестью крепкими мускулистыми ногами, он медленно и величаво шел вперед по едва угадывающейся во мраке тропе, засыпанной песком, неся на широкой спине целый дом из прутьев и ткани.
Шерон, сидя в подвесной люльке чуть пониже возницы — угрюмого безобразного карифца, управлявшего животным с помощью копья с крюком, думала о том, что именно эти существа — истинные жители Феннефат, Дыхания Смерти, Великой пустыни, которая пожрала Кариф. Звери, совсем не похожие на хрюлей, живущих в герцогстве Летос, хотя, как писали в старых книгах, и тех и других существ создали эйвы.
Туаре намного более редки, чем верблюды, и никогда не рождались в неволе. Их следовало отыскать в самых жарких и безлюдных землях Карифа, поймать, приручить, научить ходить в караванах — и тогда в твоем владении оказывалось чудо, корабль пустыни, настоящее спасение в дальних переходах по губительному краю, обходящееся без воды куда дольше верблюда и куда лучше переносящие жару и песчаные бури.
Стоили туаре баснословных денег, и позволить их себе могли только богатые купцы или же… успешные контрабандисты. Хотя порой между теми и другими разница оказывалась слишком мала, чтобы хоть кто-то мог ее заметить.
Стемнело еще сильнее, изъеденные временем утесы справа от дороги стали лишь темными силуэтами на фоне пурпурного неба, напомнили девушке ступенчатые пирамиды огромного кладбища Эльвата, города, в который она вряд ли когда-то сможет теперь вернуться. Внезапно по шерсти зверя пробежала бледная волна мерцания, и вот уже кончики его плотных шерстинок стали излучать мягкий зеленоватый свет. Впереди один за другим зажглись зеленые пятна. Пять. Восемь. Двенадцать. Двадцать. И раздались низкие, тоскливые, горловые вскрики — туаре с радостью встречали ночь и очередной долгий переход.
Путешествие продолжалось уже вторую неделю по одному и тому же расписанию. Стоило лишь жаре спасть, а солнцу склониться к охряно-оранжевым барханам, лагерь сбрасывал с себя тяжелую свинцовую дрему, начинал оживать, появлялись люди, собирали шатры и навесы, кормили туаре, нагружали их вещами, закрепляли на спинах навесы, и караван отправлялся в путь до самого рассвета.
Шли дикими землями, на запад, далеко от известных караванных троп, по местам, в которых не было никакого жилья. Останавливались на отдых возле древних, всеми забытых, давно обезвоженных колодцев, в развалинах старых кишлаков, в тени ущербных гор, под нависающими каменными исполинами, в которых Шерон чудились осколки статуй прошлых эпох. Два дня назад караван разбил стоянку возле торчащего из земли меча, который сжимала чья-то ушедшая в песок рука — оставались видимы лишь костяшки пальцев, смыкающихся на рукояти. Меч оказался столь огромен и широк, что колоссальная тень от него протянулась далеко по земле, большую часть дня, даже в полдень, защищая лагерь от нестерпимого жара и лишь к вечеру сместившись в сторону, словно прося наконец оставить ее в покое.
Однажды им повезло, и они ночевали в оазисе, таком маленьком, что обойти его можно было меньше чем за десять минут. Пальмы росли вокруг миниатюрного, почти пересохшего пруда с мутной, совершенно непривлекательной водой, без всякого намека на живность, но туаре пили ее жадно, подходя к берегу несколько раз, довольно курлыкая и надувая алые пузыри в горловых мешках.
Из-за тяжелого климата путешествие оказалось непростым, край вокруг простирался дикий и суровый, но именно здесь им было безопаснее, чем где-либо еще. Шерон не сомневалась, что обыскивают не только Эльват, за ними отправили погоню по всем трактам, предупредив соседние города, опорные крепости и пограничные посты. Именно поэтому сойка выбрала такое направление и подобных спутников.
Контрабандисты выглядели точно богатые торговцы, и манеры у них были соответствующие. На душегубов они ничуть не походили, но указывающая сомневалась, что люди, промышлявшие незаконной торговлей, согласились бы взять с собой любого, кто к ним обратится.
Но их взяли. И не задавали никаких вопросов, кормили, делились водой и не лезли в шатер, который им выделили. В большинстве ситуаций все, начиная от мальчишек, ухаживающих за туаре, и заканчивая охранниками каравана, порой уезжающими во время переходов далеко вперед, троих женщин «не замечали». Они были «как бы» «грузом», которого нет.
Лишь глава каравана, почтенная Ай Шуль, иногда приходила сказать им новости о том, сколько до следующей стоянки и как себя вести на той или иной остановке.
Шерон подозревала, что в их путешествии не обошлось без старых связей Лавиани. Все-таки когда-то она принадлежала Ночному Клану и смогла договориться. Возможно… даже довольно дипломатично, а не как всегда, угрозами, силой и ножом. Хотя, как помнила девушка, ее добрая знакомая была не из тех, кто любит оплачивать чужие услуги.
Следует отметить, что сойка хорошо подготовилась к их бегству. Собрала нужные вещи, договорилась с нужными людьми, которые привезли их в место, куда через несколько дней пришел караван, сделала так, чтобы Бланка Эрбет ни в чем не нуждалась в пути.
Слепая все так же сутками хранила молчание, отвечая односложно и часто презрительно, редко выбираясь наружу и показывая им, чтобы ее оставили в покое. Она была недовольна тем, что пришлось оставить Эльват, променять комфорт на очередное путешествие, выводящее ее из себя не меньше, чем путь от лесов эйвов через весь юг материка в столицу Карифа.
Сойка же обычно пропадала где-то во главе каравана, быстро найдя общий язык с Ай Шуль, либо проводила время на крыше навеса туаре, вслушиваясь в ночь и держа под рукой короткий роговой лук кочевников и полный колчан с тяжелыми, красноперыми стрелами. Она все еще ждала, что их могут найти, какой-нибудь летучий отряд разведчиков, отправленных герцогом.
Шерон заснула под мерный шаг животного, ее не смущало, что люлька раскачивается, а где-то в пустыне воют дикие звери, невесть как выживающие во время дневного зноя… И проснулась под гортанные крики туаре. На этот раз они остановились гораздо раньше, солнце едва успело окрасить небо в цвет оперения щура, маленькой птички-вьюрка, живущей в лесах Летоса. Стоило ярко-розовой полосе подняться над горами, как караван свернул севернее и оказался в довольно узком каньоне, с отвесными стенами, нависающими над камнями, на которых рос скудный колючий кустарник.
Погонщики, орудуя копьями, заставили туаре опуститься на брюхо, позволяя пассажирам слезть с огромных животных по веревочным лестницам.
Тут была вода. Из какой-то щели, с высоты, лилась тонкая струйка, падающая в мелкий бассейн, обложенный плоскими камнями, через край которого она вытекала, чтобы почти сразу потеряться в мелком песке и скудных колючках, столь острых, что приходилось внимательно ставить ноги, чтобы не ободрать щиколотки.
Здесь, благодаря тени, было и прохладно, и комфортно. Шерон видела следы старых кострищ — стоянкой пользовались раньше, и не раз. Оказавшись на земле, девушка размяла ноги. Контрабандисты уже обустраивали лагерь, погонщики стреноживали животных, насыпали им из мешков бозаганаг, крупные красные дикие бобы, вперемешку с отборным зерном и вяленым говяжьим мясом. Мальчишки вытирали влажную, свалявшуюся за ночь шерсть, и Шерон знала, что как только караван пополнит запасы воды, а туаре поедят, то животных начнут поить и будут продолжать это весь световой день.
Она прошла мимо ставящих шатры работников, спросив у одного из охранников, кивнув в глубину каньона:
— Там безопасно?
Тот, снимая пропотевший стеганый халат, задумался на мгновение:
— Кругом опасно, госпожа. Людей нет, если вы об этом. Чудовищ тоже. Но скорпионы и змеи встречаются везде. А иногда сверху падают камни. Лучше оставайтесь в лагере.
Она не послушала и направилась прочь по высохшему каменистому жерлу ручья, мимо мелких ярко-голубых цветов и старых птичьих гнезд, свалившихся с алых стен.
Ушла недалеко, найдя сразу за поворотом низкое, корявое, многоствольное дерево дикой алыэ, без желтых плодов, со слабой листвой и растрескавшейся грубой корой, на которой слюдяными потоками застыла прозрачная смола. Помня о змеях, она внимательно осмотрела землю, затем осторожно села, желая побыть в тишине, подальше от шума и гомона лагеря и как можно дальше от вещи, что они украли из дворца герцога.
Здесь ее и нашла Лавиани.
Сойка, загорелая больше обычного, с повязанным вокруг головы карифским платком, точно разбойница, о которых девушка читала в детских сказках. Лук висел у нее за спиной, в деревянном футляре, на шее сверкала плоская золотая цепочка, которую она выиграла в кости несколько дней назад, а под мышкой женщина держала довольно объемный предмет, завернутый в темную ткань. Серебряный браслет, который Лавиани теперь носила вместо Шерон, отсутствовал. Видно, оставила в шатре, с Бланкой, «охранявшей» их вещи.
— Может, перестанешь дуться и мы наконец-то серьезно поговорим?
— Я не дулась. Я злилась. Это немного разные вещи, Лавиани. В последнее время, когда я злюсь, могут происходить события, не всегда зависящие от моей воли, особенно если рядом браслет настоящей тзамас.
— Рыба полосатая, — проворчала Лавиани, присаживаясь напротив Шерон на широкий камень и кладя сверток рядом. — Да нечего здесь злиться, девочка. Серьезно? Из-за нарушенного тобой слова? Так ты совсем ни при чем и, если честно, ничего не нарушала. Я все сделала са…
— Вот! — вскинулась Шерон. — Я злюсь исключительно потому, что ты решила все за меня. Будем честны, напала на меня, и кто-нибудь может даже сказать, что похитила. Я не безвольная кукла, Лавиани. И если каждый раз, когда я буду с тобой не согласна, ты станешь такое проделывать, то, клянусь Шестерыми, я действительно перестану контролировать свои эмоции. Ты не моя мать, а я не твоя маленькая дочь, чтобы решать за меня. Либо мы друзья, доверяющие друг другу, либо нет.
Сойка вздохнула:
— Ладно. Признаю. Я несколько поспешила с решениями. Прости меня.
Указывающая испытующе посмотрела на собеседницу и покачала головой:
— Герцог, в отличие от меня, такое не простит.
— Да и плевать на него. Мы навсегда уберемся из его страны.
— Ты вправду считаешь, что такие люди, как он, упускают таких, как я? Он может искать нас и в других герцогствах. И вернуть назад. Я нужна ему.
— Ты и мне нужна, — резонно заметила Лавиани. — Так что пусть этот надутый ишак попробует тебя забрать. Очень хочу посмотреть, как он такое проделает и найдет нас, особенно если ты не будешь каждый день поднимать мертвецов. Мир велик, а руки владетелей не бесконечны. Сейчас другие времена, девочка, далекие от Единого королевства, когда на помощь королю приходили великие волшебники. Да и им, полагаю, не всегда удавалось отыскать нужного человека — континент-то в то время всяко был поболее нынешнего.
Шерон сухо ответила:
— Даже если он нас не найдет, то его люди могут навредить тем, кто остался в Эльвате. Любому, с кем мы общались все те месяцы, пока жили там.
— Они ничего не знают, и им ничего не грозит.
Указывающая вспомнила стражников, что приходили за ней, Ярела, пыточную, Бати.
— Ты сама-то веришь в эту ложь?
— А то! — произнесла сойка и сдалась, видя глаза собеседницы. — Рыба полосатая! Моей жалости не хватит на весь мир и на всех, кому не повезло в нем оказаться, девочка. Я должна защитить тебя, а также Бланку, раз уж приходится ее за собой таскать. У всех у нас рано или поздно будут тяжелые дни и слезы. А я, представь себе, не могу не делать вещи, которые считаю правильными, только потому, что кто-то эти слезы должен будет пролить. Хочу быть честной с тобой сегодня, раз у нас такой разговор. Мы — два чудовища в обличье людей. Или два человека в обличье чудовищ. Это уж с какой стороны посмотреть. И все, что мы делаем, приведет и приводит к чьим-то слезам, страданиям, лишениям и боли. Подобного никак не избежать, если только ты не выкопаешь нору, не заберешься в нее и не завалишь выход камнем. Неприятные последствия будут всегда, до конца нашей жизни, вне зависимости от того, на чьей мы стороне. Поверь старухе. Раньше я убивала за Ночной Клан. Потом убивала за себя. Потом за моих новых друзей. Во всех трех случаях всегда появлялись пострадавшие. И виновные и безвинные, таков мерзкий закон, который не изменили ни асторэ, ни Шестеро, ни волшебники, ни даже шаутты. Так что я не буду жалеть о тех, кто остался в Эльвате, уж извини. Надеяться, что их не тронут, стану, но бросаться грудью на копья, защищая чужих людей — нет. Фламинго попросил помогать тебе, что я и делаю.
— Покидая город, на что ты рассчитывала?
— Что мы выберемся из него с целыми шкурами, разумеется. И, как видишь, у меня получилось устроить это и оставить всех в дураках, — не без гордости ответила сойка. — Никто пока не схватил нас на цепочке Колодцев Бидумне Эль-Ман. Тут сроду никого нет, кроме нескольких отчаянных ребят, проходящих пару раз в год. Теперь, если они и нападут на след, будет слишком поздно, мы затеряемся на побережье или уже вообще уплывем в другую страну. Слушай, мы выполнили главную задачу, ради которой Мильвио привел тебя в Эльват. Забрали у герцога вещь, хотя, если честно, не проси он нас подождать, я бы все провернула в первую неделю приезда в этот вонючий город, и мы уже давно оттуда свалили. Но, как говорится, не стоит жалеть о том, что уже не случится.
Шерон запустила руку в волосы, стараясь оставаться спокойной:
— Так давай пожалеем о том, что точно случится. Мильвио и Тэо, придя в Эльват, не найдут нас. Что нам с этим делать?
Лавиани почесала подбородок, изучая кроваво-алые стены каньона, словно больше всего в жизни ее интересовали ломаные узоры, в которые складывались камни. Теперь она выглядела действительно опечаленной.
— Тэо… Ты же умная девочка, понимаешь, что шанс его возвращения очень невысок. Мы прождали его в Шой-ри-Тэйране много недель, но ни он, ни эйв так и не вернулись обратно. А потом прошли еще месяцы, но он не пришел сюда, хотя мы и оставили для него сообщение. Грустная новость состоит в том, что до этого Фламинго приводил в Туманный лес шестерых асторэ, и ни один из них не выжил.
— Значит, седьмому повезет. — Голос Шерон дрогнул. — Просто это займет чуть больше времени, чем мы рассчитывали.
— Я буду первая из тех, кто обрадуется, если он жив и вернется, — серьезно сказала Лавиани.
— Но он никогда не отыщет нас, ты постоянно твердишь, что материк велик и на нем легко спрятаться.
— Он асторэ. Один из двух, что, по слухам, есть сейчас в мире. Что же касается Мильвио, то теперь, когда дело сделано и нам незачем оставаться в Карифе, мы сами найдем его.
— Отправимся в Горное герцогство? Он запретил мне приближаться к войне. Поэтому я и осталась здесь, а он теперь там.
Она помнила, что сказал ей Мильвио перед уходом:
— Ты как стекло, на которое набрасывают тела мертвых мотыльков. Они падают на него, падают и падают. Каждый мотылек почти ничего не весит, его масса незаметна, но вот их становится больше, еще больше — и стекло не выдерживает, идет трещинами, а затем лопается. Разлетается вдребезги, острыми осколками раня всех, кто подошел слишком близко. Сколько потребуется смертей рядом с тобой? Пятьсот? Тысяча? Десять тысяч? Если вокруг тебя начнут гаснуть чужие жизни, а в битвах такое происходит постоянно, то Шерон из Нимада может потерять контроль над своим даром, и все придет к тому, о чем мы говорили, когда ты только увидела Поля Мертвых. Пока не овладеешь новым искусством в полной мере, тебе нельзя приближаться к местам, где умирает множество людей, как маленькому ребенку нельзя пытаться переплыть бурную реку.
— И как я это сделаю, Мильвио? Таких, как я, давно нет в нашем мире. Великие волшебники уничтожили последних некромантов в войнах, предшествующих Войне Гнева. Те, кто уцелели, попали в тюрьму Скованного, освобождены Тионом, стали указывающими и забыли прошлое, из поколения в поколение стирая его из своей памяти. Быть может, остались книги?
Тот, кого раньше знали как Войса, с сожалением покачал головой:
— Носители опасного знания уничтожались в первую очередь. Таков был закон Единого королевства. Книги сжигались сразу. После Катаклизма я был несколько раз в Каренской библиотеке, тратил дни на поиск томов по магии, но не отыскал ничего, связанного с некромантией. Уверен, где-то у коллекционеров или в забытых всеми городах что-то сохранилось, но… За годы моих путешествий я не встретил подобного. Предметы, принадлежащие тзамас, встречаются, как, к примеру, тот, что хранится в коллекции герцога Карифа. А вот книги…
В его глазах была печаль.
— Я не смогу научиться сама. Чтобы сделать из девочки указывающую, Йозеф тренировал меня годами. Здесь же… Кто мой учитель, Мильвио?
И снова он, как прежде, подвел ее к распахнутому окну, за которым уходили к старым утесам Поля Мертвых, самое большое кладбище мира.
— Они все. Те, кто спят здесь столетиями, научат тебя ощущать их, сопротивляться им, понимать и не бояться. Это все равно что тренировка с мечом, тело, твой мозг должны запомнить движения, отсеивать ненужное и концентрироваться на важном. И это первая причина, почему ты в Эльвате. Вторая же… — Он кивнул в сторону далекого Небесного дворца. — Браслет усилит твой дар многократно. Но если ты возьмешь его сейчас, он уничтожит тебя, поглотит и отправит на ту сторону.
— Ты так уверен?
— Его добыла Нэко, сняв с тела тзамас, за год до битвы у Мокрого Камня, где она погибла. Тион хранил этот предмет. После Катаклизма, когда он умер, я отнес собственность некромантов на Летос. Хотел помочь указывающим, но те, кто пытались им пользоваться, умирали. Поэтому артефакт оказался в другой части континента и, как говорят, все еще существует. Но обещай, что без меня ты его не тронешь.
И она обещала, не касалась его, хотя, как оказалось, в этом не было никакой нужды. Девушка могла «общаться» с предметом, ощущавшим ее способности, даже на расстоянии. Принимать от него помощь…
— Эй! — Лавиани сухо щелкнула пальцами у нее перед глазами. — Я все еще здесь! Нет, мы не отправимся в Горное герцогство. Мы едем на запад, к Лунному заливу, там, выше Эльгана, найдем подходящий корабль и отправимся в Риону.
— Столица Треттини? — Шерон хмурилась, все еще слыша голос Мильвио. Дела пошли наперекосяк, не так, как он планировал. Она не завершила свое испытание с кладбищем, вступила в «связь» с браслетом некроманта, который каждый день находится меньше чем в ярде от нее, и не дождалась возвращения Войса. — Почему туда?
— Потому что Кариф теперь для нас опасен. Треттини ближе к Горному герцогству, и там нет войны, в отличие от Ириасты и Фихшейза, которые… еще ближе.
— Как это поможет нам найти Мильвио?
— Никак, — не стала лгать Лавиани. — Он желал посмотреть на асторэ, но не думаю, что Фламинго будет делать это вечно. Рано или поздно парень начнет обратный путь и… Ладно! Ладно! Я не имею ни малейшего понятия, как его найти и как волшебник найдет нас. Мы что-нибудь придумаем, просто давай действовать постепенно, двигаясь от цели к цели. И пока нашей целью является пересечь пустыню, найти корабль и, отчалив, помахать Карифу платочком, обливаясь слезами счастья. Рыба полосатая, да я пущусь в пляс, когда мы свалим и песок перестанет скрипеть на зубах!
Это было слабым утешением, но Шерон не видела причины спорить дальше и рассказывать сойке о зыбкости их надежд. Она была уверена, что та и сама все прекрасно понимала.
— Хорошо, Лавиани. Будем решать задачи по мере поступления. Сейчас главное не попасть обратно в Эльват в кандалах.
— Разумный вывод, девочка.
— Я так и не спросила… — Шерон помедлила. — Ты закончила свои таинственные дела?
Сойка кивнула:
— Мильвио запретил брать тебя с собой, сказал не уводить от могил как можно дольше, хотя, полагаю, все это чушь несусветная. Впрочем, кто поймет этих дурных великих волшебников? Они же были психи, раз привели мир к Катаклизму, психами и остались, даже растеряв всякую магию. Я ездила в Велат. Это в…
— В Ириасте. Я знаю.
Лавиани подвинула к себе сверток:
— Довольно давно я наведывалась в Велат по приказу Борга. Там проживал один из верховных жрецов Шестерых, человек, который проворачивал дела, далекие от высоких, так сказать, материй и божественного внимания. Он сотрудничал с Пубиром, марки текли в его карманы рекой, но однажды этот толстяк счел себя выше обязательств и зарвался. Меня попросили передать ему счет. — Последовало безразличное пожатие плеч. — Человеком он был влиятельным, охраны не меньше, чем у тамошнего герцога, так что отправили меня и Шрева. Но я обставила этого ублюдка, нашла жреца первой, хоть он и прятался хорошенько.
— Избавь меня от подробностей.
— Легко. Но вот что интересно. В его большом доме я обнаружила скрытую комнату, где набожный толстячок хранил вещи, которые… так сказать, не очень подходили его призванию. Сушеные головы аборигенов Черной земли, отравленное оружие мэлгов, какие-то проклятые кости, шипящие, стоило мне пройти мимо них. И довольно большое собрание книг. Среди них… вот это… — Она похлопала рукой по свертку. — Знак некромантов, зубастый кричащий череп, окруженный пламенем, сразу привлек мое внимание.
— Что там? — вскинулась девушка.
— Ты погоди, — наслаждаясь каждым моментом, промурлыкала Лавиани. — Порой вы с Мильвио говорили слишком громко, и я слышала некоторые фразы. Одна из них оживила мои старые воспоминания. Я колебалась какое-то время, но после решила, что ведь ничего страшного не случится, если я оставлю тебя ненадолго, а сама смотаюсь через половину мира и, чем шаутты не шутят, попытаю удачи. Ты бы не одобрила, поэтому я и не стала ничего рассказывать. Кроме того, с тех пор как я была в Велате, минуло двадцать лет. Дом могли продать, он мог сгореть, новый хозяин, при должной удаче, мог обнаружить тайник. Но мне… тебе… нам очень повезло. Так что вот мой подарок. Надеюсь, это хоть как-то искупит все то, что я устроила в последние недели.
Шерон взяла тяжелый сверток, развернула ткань, и в ее руках оказалась книга. Переплет был светло-коричневым и в то же время насыщенно-желтым, словно растаявший свечной воск, твердым, местами растрескавшимся, немного шершавым от долгих лет существования.
Отвратительный. Почти до тошноты. Точно так же отвратителен, как странные насечки на фолианте, плохо зажившие, похожие на фигурные шрамы.
— Ты знаешь, что это? — Она подняла взгляд на наблюдавшую за ней Лавиани, заставляя не разжимать пальцы и дальше касаться обложки.
— Человеческая кожа, я, полагаю.
Да. Переплет был из кожи человека, и Шерон чувствовала бледное эхо чужой смерти. Чужих смертей, точнее. Многоголосицу, слабо шепчущую ей в уши, столь слабо, что она вряд ли когда-нибудь смогла бы разобрать слова.
Углы книги защищал неизвестный черный металл, возможно серебро, корешок тоже сделали из него, а на нем жестокий мастер выдавил кричащий череп, когда-то привлекший внимание сойки.
Шерон открыла книгу, посмотрела первую страницу, тихо охнула, сказав:
— Говорят, что иногда они писали тексты на спинах своих жертв, а затем отправляли эти ходячие письма друг другу. Но книги… я не слышала о таком.
Каждая из сотен страниц была не из бумаги, а тоже из человеческой кожи. Гораздо более тонкой и мягкой, чем обложка, на которой прекрасно читались темно-бурые, витиеватые буквы старого наречия.
Вот откуда у нее возникло впечатление о множестве смертей. То, что она держала в руках, заключало в себе гибель десятков, если не сотен, несчастных.
— Ты сможешь ее читать?
Шерон на мгновение показалось, что в голосе Лавиани послышалось сочувствие. Но такого не могло быть. Сойка и сочувствие — совершенно несовместимы друг с другом.
Она стиснула зубы так, что стали видны желваки, и тут же вздохнула, расслабляясь, приказывая шепоту замолчать.
— У меня нет особого выбора. Я не брошу ее хотя бы потому, что ты потратила ради этого многие месяцы. Да и знания нам нужны как никогда. Я не могу от них отказаться…

Ее звали Дакрас, и жила она в эпоху, когда в мире существовали волшебники. Указывающая мало что могла узнать о тзамас, написавшей этот фолиант. Лишь то, что та была стара, и песок ее времени утекал слишком быстро, чтобы она могла завершить труд всей своей жизни.
Шерон хорошо знала старое наречие, Йозеф научил ее, и она никогда не считала себя глупой, но книга оказалась для нее твердым орешком. Это не был учебник для новичка, в котором шаг за шагом ей бы объясняли основы, взяв за руку, постепенно ведя от простого к сложному. Дакрас писала свой труд для таких же, как сама, опытных, уже познавших смерть, умеющих повелевать ею и подчинять своей воле.
Шерон не понимала слишком многое. Большинство терминов звучали для нее туманно, и девушка даже догадаться не могла, что пытается сказать хозяйка мертвых, куда направить. Некоторые главы оставались совершенно бесполезны, хотя она перечитывала их по несколько раз, пытаясь выявить хотя бы крупицу полезной для себя информации. Другие — те, где основы порой пересекались с ее знаниями указывающей, оказывались неполными, недописанными или вовсе нечитабельными из-за времени, уничтожившего буквы или целые страницы.
Для тысячи с лишним лет книга была в прекрасном состоянии, но все же плесень покрыла большую часть текста, какие-то страницы оказались вырезаны, оторваны, иные — сжаты настолько сильно, что распрямить их без опытного мастера, способного работать с кожей (или книгами?), не представлялось никакой возможности.
И вместе с тем, несмотря на все сложности, перед ней открывался целый новый, огромный, непостижимый и страшный мир магии, считавшейся запретной для любого здравомыслящего человека. И Шерон потерялась среди строчек, букв, зловещих рисунков и схем.
Последние были той самой нитью, что вели ее, позволяя узнавать и понимать написанное. Все эти формулы походили на то, чему учили указывающих. Сдерживание и контроль, блокировка и усиление, защита и поиск. Это было ей знакомо, пускай порой рисунки и принимали странные формы. Она старалась понять их и тем самым понять чертежи, которые никогда не видела прежде.
Караван шел на запад, минуя охряные высокие барханы, где ветер шлейфами сдувал песок, отправляя его в белое полуденное небо, раскаленные каменистые пустоши, где камни цвета лазури складывались в неведомые линии и круги, уходящие за горизонт, остывшие разорванные изнутри холмы, на зелено-малиновых склонах которых застыла бурая лава, тихие оазисы с глубокими водоемами, каскадными источниками, белой глиной, бесконечными фламинго и стадами могучих винторогих антилоп, на чьих мордах шерсть напоминала маски аборигенов Черной земли, и ущелья с дымящимися вдалеке вулканами. Шерон лишь изредка поднимала голову, отрываясь от чтения, чтобы увидеть все это.
Безводный, безлюдный, раскаленный и смертельно-опасный Кариф, задыхающийся от зноя, в то же время оставался невероятно красив, и в такие моменты она думала, как все здесь изменилось после Катаклизма. Большинство земель некогда благодатного края, в котором озера и реки считались гордостью всего Единого королевства, превратились в пустыню.
Впрочем, эти мысли появлялись лишь на несколько мгновений и так же быстро исчезали. Указывающая была слишком погружена в книгу, тратя на нее все свободное время, в пути и на дневных остановках, часто засыпая прямо над ней, под неодобрительное ворчание Лавиани, опасавшейся, что девушка перевернет фонарь и подожжет их шатер.
— И не выноси ее на улицу, очень тебя прошу, — бурчала сойка. — Если кто-нибудь глазастый поймет, что у тебя в руках… Они не прочтут древний язык, но знак-то на корешке достаточно узнаваем. Нас всех закопают в песок и оставят в нем до скончания веков просто на всякий случай, чтобы не рисковать понапрасну.
Тут она была права, и Шерон торчала в паланкине на туаре с ночи до утра и в шатре с утра до ночи, так что даже госпожа каравана поинтересовалась, здорова ли та.
Указывающая поспешно ела, если вспоминала о еде, пила, не замечала жары и неудобств, засыпала, лишь когда Лавиани в раздражении заставляла ее погасить огонь во время ночных переходов каравана и даже заблудилась во времени настолько, что не понимала, как много дней прошло с того их разговора в ущелье.
Мелкий убористый витиеватый почерк, складывающийся в предложения, уносил ее в мир, где мертвые вставали по приказу некроманта, шли за ним под звуки костяной флейты. Там были собаки, сложенные из человеческих костей, размером с леопардов; мумии, пропитанные трупным маслом, обладавшие силой гигантов, способные крушить панцирную пехоту ударами кулаков; светлячки из духов мертвых, собранные на дождливых кладбищах, служившие своему хозяину глазами, как и погибшие птицы; создания и вовсе странные, гибриды из костей и плоти, высотой с осадную башню, столь отвратительные и сложно управляемые, что поверить в то, что они когда-то бродили по земле, наводя ужас на целые города, Шерон решительно отказывалась.
Девушка читала описания, чувствуя одновременно отвращение, недоверие и… слыша тихий смех, словно кто-то подтверждал ее опасения. Говорил ей: «Да, ты такая же, как они, те, из прошлого. Да, ты сможешь, как только разберешься, и я подскажу тебе, буду рядом, потому что мы единое целое. Я служу тебе, а ты даруешь мне счастье».
Почти сразу она поняла, кто говорит с ней, и попросила Лавиани спрятать древний браслет некроманта на дно сундука, навалив сверху вещи. Вряд ли это помогло, но он умолк и больше ее не беспокоил, хотя Шерон продолжала чувствовать его силу рядом.
Были здесь и другие секреты. Как убить человека на расстоянии, просто посмотрев на него. Как заставить подчиняться. Как сделать землю бесплодной, отравить воду в реках и колодцах, умертвить скотину и лошадей. Собрать из погибших птиц человекоподобное существо и натравить его на эйва. Заставить врага впасть в панику. Вселить отчаяние в солдат. Убедить военачальника наложить на себя руки.
Она старательно читала, ничуть не жалея, что не умеет делать все то, о чем пишет Дакрас, разглядывая зловещие наброски страшных существ, могил, пирамид и урочищ, засыпанных обглоданными костями.
Пока туаре шел по каменистым пустошам, петляя среди высоких сухих колючих растений, распугивая ящериц, Лавиани часами следила за лицом девушки, легко понимая ее эмоции.
Однажды Шерон, заложив страницу пальцем, посмотрев на уснувшую на подушках Бланку Эрбет, шепотом спросила у сойки:
— Читала ее?
— И не подумала даже. За всю дорогу я не разворачивала сверток.
— Тебе не было любопытно?
— При чем здесь любопытство, рыба полосатая? Это книга смерти, и нормальным людям открывать ее просто опасно. Вдруг меня поразит удар или я сойду с ума? Ладно, ладно! Шучу. Я бы не подсунула тебе столь опасную вещь. Просто не вижу смысла тратить время на то, что мне не пригодится. Я стараюсь рационально расходовать дни своей жизни. Но когда наблюдаю за тобой, мне кажется, что тебя стошнит. Или ты швырнешь ее в стенку шатра. Или закроешь и больше уже никогда не вернешься к ней.
Шерон действительно отложила дневник тзамас в сторону и, подтянув колени к подбородку, оплела их руками.
— Я очень благодарна тебе за этот подарок, Лавиани. И не хочу, чтобы ты решила, что я ною или жалуюсь. Но это отвратительно и… в большинстве случаев бесполезно для меня. Я не стремлюсь убивать, а также управлять тем, что уже мертво. Я всего лишь хочу овладеть даром, который пробудился во мне на Талорисе, без моей воли и моего желания. Хочу, чтобы он не подчинил меня себе, не заставлял ощущать болезненный голод, чтобы я не вздрагивала, стоит лишь оказаться рядом с кладбищем… Здесь бесценные знания, но почти ничем я не смогу воспользоваться, потому что либо не понимаю этого, либо не захочу брать на свою совесть подобный груз.
— Груз, совесть, — усмехнулась сойка, внезапно пересев поближе. — Вот что я тебе скажу, девочка. Груз всегда растет на нашем хребте, и с каждом годом он только больше. Все мы совершаем те или иные ошибки и берем на себя ответственность за то, что делаем. Идеально прожить жизнь пока еще ни у кого не получалось, даже у идиотов, не понимающих, на каком свете они находятся. Что же касается совести — к шауттам эту тварь. Иногда приходится действовать вопреки совести. И выскажу мудрейшую мысль: лучше уметь убивать и поднимать мертвых, чем оказаться в ситуации, когда это может спасти жизнь тебе или тем, кто дорог тебе — и не уметь этого делать. Послушай старую циничную женщину. Я бы многое отдала, чтобы спасти своего учителя, отравленного ядом алой тихони. Чтобы защитить отца моего сына. И чтобы мой сын был жив. Если бы сейчас меня поставили перед выбором — их жизнь или смерть сотни человек, я бы плюнула на совесть, справедливость и все то, что считается правильным. Свой выбор я бы сделала сразу и без колебаний, но штука в том, что мне никто не предоставит такого второго шанса. А у тебя, возможно, он еще появится — спасти кого-то. И ты упустишь его, если откажешься учиться.
Девушка, выслушав сойку, сказала негромко:
— Я обдумаю твои слова, пускай они мне и не нравятся.
— Ну, я не лизоблюд герцога Карифа, чтобы ему нравились мои медовые речи. Ты прочитала лишь четверть книги, и, возможно, там дальше есть куда более интересные знания.
— Возможно, — не стала спорить указывающая. — Пока эта Дакрас пишет о вещах неприятных, да все больше о том, что она совершила, где побывала и как едва не захватила город, который теперь носит название Филгам.
— Вот-вот. Читай внимательно. Захватим с тобой Риону, станем править и умрем в богатстве и почете. А может, и не умрем, если хозяйка мертвых запрятала на страницах книжки секрет бессмертия.
— Бессмертие? — Шерон чуть удивилась. — Вот уж не планирую жить вечно.
— Ну хотя бы секрет долгой жизни и медленного старения. Или тоже не думала об этом?
Девушка равнодушно пожала плечами, и Лавиани возвела очи горе:
— Ты любишь Мильвио?
— Странный вопрос. — Она тут же нахмурилась.
— Да простой, как медный улт, на самом деле. Наш Фламинго существует в этом дурацком мире довольно долго, и наши жизни для него точно жизни бабочек. Мимолетны. — Сойка правильно расценила, как прищурилась Шерон. — Вижу, что ты и сама размышляла о таком. Что же, еще одно доказательство, что ты не так уж и наивна.
— Я не хочу продолжать эту тему.
— От нее не спрячешься.
— Слушай, мы же договорились решать проблемы по мере поступления. Давай не будем загадывать так далеко вперед.
— Как скажешь. — Лавиани легко отступила, действительно не желая расстраивать свою соотечественницу и ковырять кинжалом в ране. — Хм… Ну, я к тому, что, может, в книге дальше будет куда интереснее и менее мерзко. Да… Пойду я, пожалуй. Погляжу, что там и как.
Она откинула полог из легкой ткани и скрылась, а Шерон, крутанув колесико на масляном фонаре, увеличила пламя и вновь занялась чтением.
Дакрас рассказывала, и указывающей, поглощавшей страницу за страницей, слышался старый голос, шелестящий и слабый, точно песок, ручейками скатывающийся с гребнистых барханов, оранжевых на закате. Это был песок времени, что теперь соединял Шерон и тзамас, умершую много веков назад. Одна пыталась учить, другая пыталась научиться.
В дневнике девушка нашла раздел о человеческом теле. О здоровье, болезни, эпидемиях. О том, как вредить и лечить. Как заразить хворью, от которой плоть чернеет и отваливается кусками. Как с мухами и саранчой отправить мор во вражеский лагерь, чтобы, умирая, солдаты тут же переходили на твою сторону. Как проклясть, ослепить, заставить кровь течь из ушей, наслать безумие. И как этому противостоять.
Как лечить.
Сращивать кости и даже отрубленные конечности. Спасать человека, потерявшего большую часть крови. Восстанавливать отмершие нервы. Избавлять от безумия. И даже как вытащить поврежденное сердце и заменить его на мертвое, чтобы человек продолжал жить еще много лет, пока на свете существует некромант, что сотворил это чудо.
Некоторые вещи ей были знакомы. Они нисколько не изменились за все эти столетия, и Йозеф с Кларой учили ее им еще в детстве. Например, иглы, что требовалось втыкать в разные точки на теле, чтобы исцелить больного от сильной боли. Снятие жара, избавление от камней в почках.
Шерон заглянула в конец книги, наткнулась на отрывок, как сражаться и убивать других некромантов, как им противостоять. Защиты, атакующие заклинания и существа, что могли переломить ход поединка в твою пользу. Дакрас шептала о том, что все ее противники ушли в могилу, стали ее слугами, а она до сих пор жива. Чуть дальше было о сражениях с великими волшебниками — и этот фрагмент отсутствовал, вырваны целые куски.
Зато, быстро листая страницы, Шерон нашла и секреты о том, как создавать полезные для некроманта вещи. Флейту из бедренной кости, свисток из ребер для приманивания гиен, посохи, ритуальные ножи для убийства людей и высасывания их силы и прочие отвратительные вещи. Кое-что ее заинтересовало, но она решила не спешить и вернулась к заложенным страницам, здраво полагая, что понадобится много лет, чтобы полностью освоить эту науку.
Как-то раз на привале, когда был полдень и жара стала невыносимой, когда почти все караванщики спали, оставив лишь немногочисленную стражу, девушка сидела возле входа в шатер, завернув обложку в ткань, чтобы случайный сторонний наблюдатель ничего не заметил, и читала.
Лавиани, подхватив лук, отправилась бродить меж гряды высоких синеватых камней, закутавшись в белые свободные одежды, то ли в поисках неприятностей, то ли с надеждой подстрелить какую-нибудь зверушку, чтобы потом сделать из нее неаппетитную еду и без всякого удовольствия съесть, жалуясь на отсутствие куриных яиц.
— Почитай мне.
Это предложение прозвучало столь неожиданно, что Шерон не поверила своим ушам и обернулась на Бланку Эрбет, сидевшую в глубине шатра. Она практически не общалась с ними большую часть времени, обычно отделываясь односложными фразами, или же, часто пребывая в плохом настроении, и вовсе грубила, стоило к ней обратиться. После нескольких подобных «бесед» указывающая перестала ее донимать, порой не общаясь неделями, перепоручая заботу о слепой Агсан, которая теперь, к ее глубокому сожалению, где-то очень далеко.
— Это не самое лучшее чтение, — осторожно сказала ей Шерон.
Та хмыкнула:
— Я слепа, но с моими ушами все в порядке. Думаешь, я не поняла, кто ты, за те месяцы, что с вами? Или считаешь, я не слышу, как Лавиани говорит с тобой об этой книге и о том, что в ней. Я не всегда сплю, когда вы так думаете. Почитай. Хоть что-нибудь. Я соскучилась по чтению.
Шерон с сомнением перелистнула несколько страниц назад:
— Мы так и не обсудили с тобой, что произошло в ту ночь в Эльвате.
— В какую ночь? — В голосе Бланки тут же появился холодок.
— В час прихода ирифи.
— Тебя забрала стража, а когда ты вернулась, то не поднимала эту тему. Что же случилось тогда?
— Ты мне скажи. Сулла ведь пришли за тобой. Почему?
— Я не знаю, — последовал ответ.
— И они не смогли тебя тронуть. Там действовала не моя магия. Иная. Совсем иная. Но ты не волшебница. Ты благородная женщина из Варена, которая ради мести убийцам твоего отца связалась с сойкой и потеряла глаза.
— Я не могу тебе помочь и не знаю, что тогда произошло. Только с твоих слов, да слов девчонки-служанки.
Она лгала, и Шерон знала это, продолжая наблюдать за Бланкой. Ее насторожило то, как она сидит, как держит голову. В ней что-то сильно изменилось с тех пор, как они нашли ее в Туманном лесу, среди трупов, разбросанных по Шой-ри-Тейрану.
Снаружи пролетела птица, ее тень скользнула по шатру, и рыжеволосая с синей повязкой на глазах чуть повела головой, инстинктивно, словно проследив за этим полетом.
Осененная внезапной догадкой, Шерон взяла лежащее рядом яблоко и швырнула его прямо в голову Бланки. Та, не ожидая этого, закрылась, вытянув руки в сторону брошенного плода, и яблоко ударило ей в ладонь, упав на ковер и покатившись в сторону сундука.
— Шестеро! — потрясенно произнесла указывающая. — Ты видишь!

Глава восемнадцатая
Тропа Вэйрэна

И было так, что многие отвернулись от Шестерых. Кто из страха, кто из-за старых обид. Кто-то стремился к справедливости, которую нес Вэйрэн, уже пораженный гнилью той стороны, получивший доспехи от демонов. Кто-то хотел вернуть свет, бывший в прошлой эпохе. А кто-то желал лишь хаоса, да смерти, как жаждут этого слишком многие. И они получили и то и другое на бледных равнинах Даула. Там произошла самая великая и страшная битва в истории мира. Когда же все кончилось, Вэйрэн пал, шаутты, что его поработили, были изгнаны обратно на ту сторону, асторэ разгромлены, а Шестеро, ослабленные и почти уничтоженные — вынуждены уйти, оставив мир на своих учеников, великих волшебников, которые помогли создать наше Единое королевство. Но по сей день еще остались асторэ, что несут зло, те, кто помнят о былом поражении и на кого охотятся таувины. А также люди, что до сих пор поклоняются Вэйрэну: асторэ, отступнику, едва не забравшему у нас свет и не отдавшему наш мир демонам. 
Из лекции господина Шакозе, ректора, основателя Каренского университета. Эпоха Света  

Эрек да Монтаг, наследник Горного герцогства, будущий правитель, асторэ, избранный, тот, с кем говорит Вэйрэн, сражался с шауттом.
Темный силуэт, мечущийся по осеннему саду, нападал со всей возможной злобой. Быстрый, коварный и бесконечно опасный.
Эрек действовал на пределе своих сил, уклоняясь от черного клинка в самый последний момент, изгибаясь так, что чувствовал, как от напряжения трещат едва не рвущиеся мышцы. Мирко учил его фехтовать, учил выживать, но все, что знал Эрек, в этом бою оказалось практически бесполезно.
Обычная сталь не могла справиться с шауттом, не была способна остановить черный клинок. Он пытался противостоять врагу, как учила Рукавичка, своей верой, той магией, что спала в крови, желал пробудить ее, но ничего не выходило, шаутт уже успел отогнать его прочь от засохшей липы, скрипевшей на сильном ветру, и Эрек отступал по покрытой инеем желтой листве, понимая, что дело плохо.
— Я с тобой. Верь в меня.
Он знал этот голос. Слышал многократно, видел, как Рукавичка улыбается в такие моменты, и эта улыбка дарила сил куда больше, чем любое чудо. И он верил. В нее. И в того, кто говорил ее устами.
В Вэйрэна.
Шаутт, тень от деревьев, ожившая, бросившаяся словно гиена, материализовался справа, выбросил длинный жгут, которым попытался оплести ноги. Эрек перепрыгнул его, тьма скользнула по траве и кустам, превращая их в мелкие песчинки. Перед ним, совсем рядом, оказалась зубастая пасть, и наследник ударил в нее кулаком, успев заметить, что его рука похожа не на человеческую, а на медвежью лапу, когтистую и страшную.
Когти Эрека зацепили тень, раздался слабый, истошный крик раненого демона. Он отшатнулся прочь, двигаясь как змея, стекая, меняя форму, разбрызгивая дымящуюся кровь, похожую на ртуть. Одновременно с криком ахнули десятки людей, и в этом звуке было и недоверие, и ужас, и радость.
И у Эрека точно пелена с глаз упала. Он находился не в маленьком замковом саду, а в храме Вэйрэна, бывшем храме Шестерых, в стены вжимались люди, которые наблюдали за боем. Мельком он увидел женскую фигуру, она стояла прямо, опираясь на посох, и улыбка играла на ее губах.
Улыбка гордости. За него. За то, что он принял Вэйрэна и в нем начала просыпаться сила асторэ.
Эрек не знал, что он делает и делает ли это сам. Но теперь «бой» с шауттом, который не видел никого, кроме него, проходил на равных. Демон шипел, брызгал кровью, отступал, то и дело менял форму. Дрожащая тень среди синего света от горящего в чашах пламени, то пес, то человек, то паук, то бесформенное нечто, желающее пронзить, порвать и убить противника, внезапно оказавшегося опасным.
Эрек потерял представление о времени, лишь ощущал, как подступает тошнота, как в глазах с каждым разом становится все темнее, словно огонь в храме гаснет, а мышцы и кости выламывает от страшной боли. Затем он осознал себя на коленях, рядом с расползающимся в стороны, рвущимся мраком, распадающимся на маленькие клочки, что таяли в большой зеркальной луже. Она дымилась и пузырилась.
Кто-то подхватил его за плечи, поднимая, он узнал Мирко и Алессио, которым Рукавичка запретила вмешиваться в схватку.
— Милорд. Как вы?
У Эрека изо рта текла кровь, он наклонил голову, чтобы не захлебнуться и чтобы они не видели, как она капает.
— Веди его, Алессио, — раздался над ним голос Рукавички. — За мной.
Наследник кашлял, чувствуя, что к его легким присосался огромный червяк, выпивающий жизнь.
— Никого не выпускать! — Это уже Мирко кричит страже.
Правильно. Если слухи просочатся в город, то начнется паника, а отец, который должен приехать завтра, получив известия… Он не додумал, услышал лишь голос Вэйрэна, его тревогу, затем вокруг стало темно и душно.
Эрек пришел в себя в маленьком помещении, на лавке, затылком упираясь в жесткий край. Горели синие свечи, достаточно яркие, чтобы он увидел — кроме Рукавички здесь никого нет.
Она сидела на коленях подле и повернула к нему лицо, услышав, как он пошевелился.
— Я остановила кровь, милорд.
Эрек провел языком по губам, увидел кувшин с водой, опустошил его наполовину. Что-то изменилось, он чувствовал, что кто-то чужой и странный дремлет в нем, и это ощущение вызывало дискомфорт, который лишь его силой воли не превращался в панику. Наследник не понимал слов, звучащих у него в голове, тихого шепота неизвестного, силился разобраться, прислушаться.
— Не надо бояться. Вэйрэн не причинит вреда. Он поможет, чтобы в вас пробудился асторэ. Его сила спасла, когда пришел шаутт.
— Я убил демона? Сам?
Рукавичка довольно кивнула:
— Да, мой брат по крови. Сам. И это видели многие. А теперь, убедившись, что с вами все в порядке, рассказывают на улицах. Город не спит. Все собрались и ждут шествия во славу асторэ.
— Они знают, кто я?
— Они знают лишь то, что вы противостояли демону и победили. Ваш отец считает, что нельзя говорить им правду, и я согласна. Пока огонь рядом с вами не горит синим, можно молчать.
Эрего поморщился, шепот все еще звучал, скребся в его череп маленькими, раздражающими коготками.
— Сейчас пройдет. — Холодная ладонь женщины легла на висок юноши, и он закрыл от удовольствия глаза, чувствуя, как чужак растворяется в нем, голос затихает, а в тело, уставшее, скрюченное и больное, возвращаются силы и бодрость. — В первый раз всегда тяжело, в нем слишком много мощи. Но вы привыкнете. Я очень вами горжусь, милорд.
Он накрыл ее ладонь своей ладонью, прижал посильнее, испытывая неподдельное счастье от этой близости, а когда она попыталась убрать руку, удержал.
— Сюда могут войти.
— Нет. Если ты приказала оставить нас, никто не войдет, пока ты не позовешь. Ты позовешь?
Рукавичка заколебалась. Ее лицо было слишком близко, и Эрек поцеловал женщину, а спустя мгновение она ответила, а затем, через несколько долгих и сладких мгновений, отстранилась.
— Мы договаривались с тобой, что такое больше не повторится.
Да. Договаривались. Тогда, после тяжелого урока, после того как он два с лишним часа пытался пробудить в себе силу, вновь увидеть Вэйрэна, наследник набрался смелости и поцеловал ее в первый раз.
— Ты мне нравишься.
— Я слепа. Я простолюдинка. Я старше тебя. А ты наследник герцогства.
— Ты асторэ.
— Твой отец…
— Я хочу быть рядом с тобой. Не только как ученик. Ты спасаешь нашу страну, защищаешь меня, учишь стать лучше, чем все прежние правители. Я поговорю с отцом, он поймет! — с пылом сказал юноша.
Рукавичка вздохнула:
— Прости, брат по крови. Но он будет против, и я с ним согласна. А если он будет очень против, то не даст тебя учить. Так что прошу тебя не говорить с ним. По крайней мере пока. Обещаешь?
Эрек нахмурился, и она, прежде чем встать, сама приблизилась к нему, поцеловала прохладными губами.
— Обещай, — с нажимом попросила женщина. — Прошу тебя.
— Хорошо. Обещаю. — Он чувствовал, как колотится его сердце, хотел послать к шауттом всех молящихся сейчас, ждущих ее, а теперь и его, остаться здесь с ней, наедине, навсегда, не думая о том, что скажет отец, мать, Тэлмо или еще кто.
— Тогда, — слепая провела руками по подолу простого платья, — мы можем начинать.
С той стороны двери их ждали «Золотые карпы». Мирко был молчалив и задумчив, смотрел на Эрека так, словно не верил, что тот только что убил шаутта. Алессио… Алессио, как всегда, улыбался и выглядел совершенно беспечным.
Эта улыбка страшно раздражала наследника, в нем вспыхивала ревность, он начинал сочинять, будто наемник смеется в первую очередь над ним, хвалясь, что сам-то проводит с Рукавичкой гораздо больше времени. И мальчишка ему совсем не конкурент. Обладай Эрек большей властью, он бы выгнал южанина сегодня же, но того нанимал отец и негоже сыну вставать поперек решения герцога. Особенно если причина столь глупа.
— Сиор может идти самостоятельно? — спросил Алессио, и Эрек, не собираясь утруждаться ответом, вышел в зал, где все так же стояли люди.
Они кланялись ему. Смотрели. Плакали от счастья, словно к ним пришел сам Вэйрэн.
— Защитник. Защитник! — крикнула женщина.
Кто-то зааплодировал, по старой традиции дворянства, приветствуя, точно победителя турнира.
— Да здравствует наследник!
— Ура молодому Эрего да Монтагу!
— Слава Вэйрэну!
Они хлопали, кричали и радовались, хотя совсем недавно дрожали от ужаса при виде шаутта. Теперь присутствующих накрыло бесконечное счастье, вера в то, что они действительно защищены, как тогда в Шаруде, о котором они столько слышали.
И Эрек был счастлив вместе с ними. А еще он в первый раз в своей жизни окунулся в эту бесконечно сладкую воду славы, которая никогда не была его целью, которую он не знал и даже не мог понять, что это такое. Когда весь воздух просто пронизан обожанием.
Любовью к нему.
Эти минуты длились долго, и, когда он вместе с молящимися вышел на городские улицы, ему показалось, что наступила уже следующая ночь. Люди, все жители, несмотря на поздний час и холод, заполнили улицы. Толпа возле храма стояла очень плотно, алебардщикам из числа городской стражи пришлось постараться, чтобы расчистить проход для процессии, выходящий из дома Вэйрэна.
Рукавичка находилась среди тридцати женщин, облаченных в синие плащи с глубокими капюшонами, надвинутыми на лицо. Без посоха, отдав его телохранителю, шла, держась за руки с другими спутницами. Никто не мог понять, где она, это было придумано Дэйтом еще до того, как он уехал к Драбатским Вратам и не вернулся обратно. Так шествие проходило каждую неделю, чтобы снизить риск во время возможного покушения. И о том, что Рукавичка в процессии — говорили лишь факелы, горевшие синим у участников, да фонари зрителей, вспыхивающие цветом асторэ, когда та проходила мимо. Эта волна синих огней медленно и величаво продвигалась по центральным улицам Скалзя, благословляя всех, кто верил в того, кого раньше называли Темным Наездником.
Люди ликовали. И пели. Эрек не знал, откуда они взяли эти песни. То ли придумали сами, то ли кто-то тысячелетия сохранял их, передавая от сына к сыну, пока не пришло время асторэ.
И теперь город гремел. Голоса сливались в общий хор, в песню, которой тесно было на улице, и она возносилась в небо. Эрек был уверен, что сейчас ее слышно в окрестных горах и мелодия растекается по всей долине, вперед, к замкам, подобно горной реке. Он чувствовал единение людей, их общность, и это вызывало у него неподдельный восторг. Юноша внезапно стал частью чего-то большего, одним из тысяч, связанных одной верой, одной целью, одной силой, что защищала его народ, его людей, его подданных, его семью и будущее его страны. Великой, несокрушимой, той, какой она станет совсем скоро, пока Вэйрэн будет с ними, приведя ее к эпохе куда лучшей и светлой, чем легендарная Эпоха Процветания. И сделает он это руками Эрека и Рукавички, которые будут вместе.
Обязательно будут!
Он обернулся назад и увидел, что те, мимо кого они прошли, вливаются в их шествие, и цепочка факелов, синяя голова змеи и оранжевое тело, величественно ползет по неспящему Скалзю тропой Вэйрэна.
Эрек да Монтаг, будущий правитель Горного герцогства, счастливо улыбался. Воистину это был один из самых лучших моментов в его жизни.

Кулак Дэйта ударил в челюсть лейтенанта так, что заныли костяшки пальцев. Тот, не ожидая этого, отлетел, врезался в стенку.
— Вы тут совсем охренели?!
Он был зол. На них. На себя, что не сдержался. На всю эту тупую ситуацию. Два заместителя лейтенанта, оба в синих плащах, не ожидая вспышки ярости, таращили глаза и не понимали, стоит ли что-нибудь говорить или лучше промолчать. Отводили взгляд, в первую очередь от своего командира, стараясь не замечать, как тот сплевывает кровью.
Дэйт в раздражении сжал и разжал пальцы, думая, что ему не помешал бы лед. Им обоим.
— Милорд. У меня был приказ…
Эти слова вновь взбесили друга герцога.
— Заткнись! Вы сборище кретинов, а не охрана! Какой, к шауттам, приказ?! Вам поручено было защищать Эрего да Монтага! Вы вообще знаете, что такое защита правящей семьи?! Его атаковал демон! А вы стояли, глазели и жались к стенкам, пока парень с ним сражался! Вы! Дали! Демону! Напасть! На! Наследника! Будущего герцога!
Он понял, что от его крика уже дрожат стекла, и, красный от бешенства, заставил себя успокоиться. Проклятье!
Дэйт отвернулся к окну, сложил руки за спиной, сопя точно разъяренный кабан, покачиваясь с носков на пятки, успокаиваясь. Уехав по приказу сюзерена, он потерял свою должность, во всяком случае пока. У его светлости другой начальник охраны, пускай и бывший заместитель Дэйта. А воин, вернувшись, не может прыгнуть через голову владетеля, менять порядки при дворе без одобрения и вносить хаос. Даже если раньше он и обладал такой властью. Но, кажется, теперь ему придется вмешаться в работу стражи, пускай Тэлмо и твердит постоянно, что следует проявлять политическую прозорливость, а не рубить сплеча.
Где-то тоскливо завыла собака, через секунду ей ответила другая. Затем вой оборвался, словно псы сами испугались своих голосов.
— Чудо, что его милость выжил, — наконец совершенно спокойным тоном сказал он трем гвардейцам. — Счастье для вас. Только представьте, что было бы, если бы он погиб. Что бы сказал его светлость. Что бы он с вами сделал. Уже забыли, как в Шаруде он отправил на плаху ваших товарищей за трусость и неспособность защитить его сыновей?
Судя по их лицам, они все прекрасно помнили.
— Милорд, так приказала Избранная Вэйрэном, — все же решился оправдаться лейтенант.
Дэйт участливо посмотрел на него, думая, что, возможно, слишком сильно приложился по дурной башке.
Шестеро, дайте ему сил!
— У тебя красивый плащ, бесспорно. — Он произнес это нейтральным тоном, не желая дальше оскорблять человека. — Но это не цвета его милости. Не цвета гвардии, в которой ты состоишь. И пока еще не цвета наследника. А Рукавичка при всем том, что она сделала, не имеет права влезать в такие вопросы. Она здесь в первую очередь для того, чтобы защищать Эрего да Монтага. И если тот умрет, да еще из-за шаутта, то женщину, отдавшую глупый приказ, отправят к палачу, как и вас.
Они были поражены, смущены и… возмущены словами, что он сказал.
— Это богохульство… милорд, — произнес усатый помощник лейтенанта.
Дэйт подумал, что с радостью бы их повесил, несмотря на благородную кровь:
— Она не нужна герцогу, если умрет его единственный сын и некого будет защищать.
Лейтенант молча склонил голову. Не желал спорить с близким другом герцога, оценив возможные последствия конфликта.
— Усильте охрану. И молитесь, чтобы больше не появились шаутты. Если такое случится, лучше вам встать перед ними и вспомнить, что вы гвардия, а не жрецы нового бога, которые подчиняются женщине.
Они с радостью убрались, и Дэйт вышел из караулки следом, думая, что надо поговорить с Тэлмо. Герцог должен был приехать вечером, следовало все подготовить, а еще обсудить произошедшее нынешней ночью. Его беспокоило появление демона, беспокоило, что наследник остался с ним один на один, а еще больше беспокоили ненужные слухи в Скалзе, что Эрего да Монтаг тоже асторэ.
Довольно скоро об этом узнают соглядатаи врагов (если уже не узнали), весть понесется по трактам, и неизвестно, как отреагируют соседи. Что подумают герцогства, которые колеблются или сохраняют нейтралитет?
Ему следовало поговорить с женщиной, прежде чем та наломает дров, хотя куда уж более? Далось ей проверять силы наследника прилюдно! Весь город гудит, в храм очередь, молятся даже на улице, поют песни безостановочно, дома украшают флагами, и даже те, кто еще вчера верил в Шестерых, дрогнули и покупают цветастые тряпки.
И хоть бы кто подумал о том, что шауттов может быть гораздо больше и что они в любой момент способны начать резню, от которой не защитит никакой плащ, флаг или красивая заколка с водоворотом.
Во дворе, засыпанном свежими опилками, его нашел запыхавшийся слуга.
— Пришел человек, милорд. Говорит, вы его пригласили.
— Южанин?
— Да, милорд.
— Скажи страже, что все в порядке, проведи его в мои покои.
— У него меч, милорд, а по вашим правилам чужакам запрещено входить во внутренние помещения с оружием. Солдаты без вашего личного разрешения не смогут его впустить за пределы внутренних стен.
— Хоть кто-то знает свою работу, — проворчал Дэйт.
Мильвио стоял прислонившись правым плечом к шершавой стене, разглядывая небо. Он не производил впечатление опасного человека, но один из стражников, сидевших в двадцати ярдах от него, держал под рукой заряженный арбалет, а другие, негромко переговариваясь, бросали на незнакомца внимательные взгляды. Шла война, и соглядатаем врага, лазутчиком, убийцей мог быть любой.
— Под мою ответственность, — сказал Дэйт охранникам.
Он пожал Мильвио руку:
— Пока тебя не увидел, сомневался, что ты все же придешь.
— Я же обещал, сиор.
— Как тебе город?
— Милый.
— Милый?!
— Хотел быть вежлив. Если честно, в нем, кроме льва на утесе, нет ничего, чего не найти в других городах. В каждом герцогстве таких предостаточно. Мы можем поговорить?
Дэйт задумчиво повел плечами:
— Без свидетелей? Идем.
Шли довольно долго, через замок, к саду, мимо нескольких постов охраны. Мильвио поглядывал с интересом, но молчал, лишь иногда хмуря брови, запоминая дорогу. Дэйту показалось, что тот встревожен, но он не спешил с расспросами.
— Обычно здесь еще стоит охрана, вход в сад закрыт, когда наследник в замке. Но сейчас он снова в храме, с самого раннего утра. Мы можем поговорить, пока никто не вернулся.
— Вы видели вчерашнее шествие, сиор?
Они пошли по узкой, грязной дорожке, мимо кустарника, к старым липам, что росли у дальней стены.
— Нет.
— Все еще верны Шестерым? Я заметил, что здесь довольно быстро меняется вера.
— Новый бог захватил умы неожиданно, во всяком случае для меня, занятого войной далеко от двора его светлости.
— Вэйрэн не бог, сиор. Он асторэ.
— У него есть сила. Магия.
Мильвио улыбнулся.
— Но он не бог. Магия есть у многих. У шауттов, к примеру. У асторэ. У указывающих на Летосе. И некромантов, что… порой получаются из указывающих. У соек, о которых предпочитают не говорить и существование которых стараются не замечать. Или, положим, у эйвов. Еще она есть у д’эр вин’емов, с одним из которых вы имели счастье встречаться. У искари. А также магией владеет множество других существ, что живут в нашем мире, хотя их предпочитают называть сказками прошлых эпох. Но они отнюдь не боги.
— Понимаю, куда ты клонишь, де Ровери. Если так продолжать, то и Шестеро не боги, а просто волшебники.
— Так и есть, сиор. В нашем мире богами стать довольно легко. Скованный, тьма — злой бог. Шестеро, свет — добрые боги. Хотя, откровенно говоря, как и все люди, они были не добры. Но и не злы. Вы знаете историю Темного Наездника?
— Как и каждому ребенку, мне рассказывали сказки. — Дэйт не понимал, куда клонит треттинец. — Шестеро предали асторэ и выбросили на ту сторону, там остатки магии изменили их, превратили в шауттов. Но некоторые смогли сопротивляться и вырваться в наш мир, став, по сути, людьми. Во всяком случае внешне. Через много поколений среди них появился Вэйрэн. Он не обладал магией своего народа, поэтому отправился на ту сторону и учился магии шауттов, которая поработила его. После, уже имея силу, он выступил против Шестерых, собрав почти всех асторэ, а также людей, что примкнули к нему.
— Вэйрэн впустил в наш мир шауттов, сиор. Так говорят легенды. Его разум был отравлен демонами и магией, противоестественной для нашего мира. Он хотел уничтожить Шестерых, точнее, этого хотели твари из мрака, чтобы никто не мог им противостоять.
— И состоялась Битва Теней на бледных равнинах Даула, там, где появилось человечество. Теперь это Жемчужное море. Семнадцать семей асторэ были уничтожены, осталось два клана, что не согласились с Темным Наездником, те, за которыми в следующие века охотились таувины и в конце концов истребили, как считалось до недавнего времени. Да. Все так. К чему ты ведешь, Мильвио?
— К людям, что выступили на стороне Вэйрэна конечно же. Его многие тогда поддержали. Кариф, например, который в те времена назывался совсем иначе. Люди были очарованы его словами, они поверили, что Шестеро — зло, и охотно вставали под темные знамена, забывая одно важное «но». Вэйрэн не любил людей, ибо именно они виновны в предательстве его народа. Поэтому он без жалости использовал их в сражении, а тех, кто поклонялся ему, сделал другими.
— Другими? — не понял Дэйт.
— Изменил их, — любезно сообщил южанин.
— Превратил в мэлгов?
— Мэлги — это работа шауттов, сиор. Люди стали… чем-то иным. Описаний в старых книгах, теперь уже исчезнувших, не сохранилось. Их называли «другими», а места, где они появлялись, «потерянными». Эти «другие» стали основой армии Вэйрэна. С ее помощью он планировал опрокинуть Шестерых. Или не он, а демоны, что шептали в его уши, теперь уже не важно.
Дэйт поиграл желваками, сложив руки на груди, изучая серьезное лицо Мильвио.
— Хочешь сказать, что Вэйрэн зло? Что он не спасет от шауттов, а привлечет их? Что будет как в прошлом?
— Я не любитель приносить плохие вести.
— И все же ты говоришь мне об этом, хотя все происходящее доказывает пока обратное.
Мильвио молчал, и молчание это значило гораздо больше, чем все слова.
Дэйт ругнулся, помянул шауттов:
— Полагаю, мне надо прислушаться. После всего, что я увидел, после Талориса я не могу тебе не доверять.
— Талорис… — Мильвио усмехнулся, и эта усмешка была горькой. — Когда-то мой друг и брат сказал, что все плохое наконец-то завершится на Талорисе. Но, к моему сожалению, он ошибся. Оно лишь уснуло на долгие столетия, а теперь, когда его пробудили… все начинается заново.
— Пробудили? Мы?
— Нет, сиор. Один асторэ, не желая этого. И одна указывающая, не понявшая, что ее обманули. А потом… потом все остальные, как я полагаю. Тысячи людей, что поверили в ложь. Я так думаю, хотя и не уверен пока. Знаю одно — все началось с Талориса. Право, лучше бы море Мертвецов навсегда скрыло его в глубине.
Дэйт мало что понял из сказанного. Кроме того что все плохо, а будет еще хуже.
— Как это исправить?
— У меня пока нет решения. Я до сих пор даже точно не знаю, прав ли я.
— Зачем ты пришел ко мне?
Южанин подумал, подбирая правильные слова:
— Из чувства дружбы, надо полагать. Я не могу спасти всех, сиор. Но вы еще можете выжить, хотя знаю, что скажете на мое предложение.
— И каково же оно? — Дэйту все больше не нравилось происходящее. Возникло ощущение, что он падает в пропасть, и ему передалась тревога Мильвио.
— Уезжайте из Скалзя. Сегодня же. Сейчас. Полагаю, этот город уже потерян, как и те, кто в нем живет. Происходит нечто неправильное.
— Нечто неправильное? Что?
— Собаки воют с ночи. И в городе не осталось птиц. Никаких. Ни воробьев, ни воронов, ни даже голубей на площадях. Небо пустое. Так случалось перед Катаклизмом.
— Собаки и птицы, — устало вздохнул Дэйт, опуская плечи.
— Кошки ушли, скотина нервничает, лошади в поту. Они чувствуют то, чего не замечают люди.
— Ты же понимаешь, как это звучит, а? Я не могу прийти к наследнику с этим. Меня поднимут на смех.
— Тебя убьют. — Мильвио неожиданно перешел на «ты». — Сейчас не лучшее время и не лучшее место, чтобы говорить плохо о Вэйрэне. Ты никому ничего не докажешь.
— Я не могу все бросить, сбежать, а потом всю жизнь решать, правильно ли я поступил. На мне долг и обязанности. Я давал клятву.
Южанин грустно кивнул, не собираясь спорить. Протянул руку:
— Что же. Надеюсь, я ошибаюсь. Береги себя, сиор.
— Рукавичка. Она за всем этим стоит?
Мильвио ответить не успел, потому что в саду появился запыхавшийся слуга.
— Милорд! Наконец-то я вас нашел! Первый советник просит, чтобы вы пришли. Дело жизни и смерти!
Тэлмо редко что-то просил. Должно было случиться нечто из ряда вон выходящее.
— Подожди меня, — попросил Дэйт. — Я хотел бы завершить этот разговор прежде, чем ты уйдешь.
Мильвио подумал и кивнул.
— Подожду сколько смогу, сиор. Но не дольше.
Дэйт, хмурясь, шел за слугой, который то и дело пытался сорваться на бег. Что еще стряслось? Поймали шпиона? Очередное покушение на проклятую асторэ? Тараш все-таки объявил войну? Вернулся герцог?
Им пришлось пройти половину жилых помещений, весь замок насквозь, так что Дэйт даже спросил:
— Ты уверен, что сюда?
— Так приказали, милорд.
Наконец он распахнул одну из дверей, приглашая войти.
Дэйт увидел Тэлмо, Грэгсто — начальника тайных дел, нескольких солдат и окровавленного человека, подвешенного за руки на толстой веревке. Ему понадобилось мгновение, чтобы узнать свояка, барона да Мере.
«Не выбрался все-таки», — с сожалением подумал Дэйт за мгновение до того, как ему на голову натянули мешок.

— С ним нельзя так! — Эрек испытывал холодную ярость.
Начальник охраны его отца лежал на полу оглушенный, а двое солдат споро и надежно связывали руки арестованного ремнями, точно пойманному опасному зверю.
— Милорд, он изменник, — мягко напомнил Тэлмо.
— Ты знаешь его дольше, чем я, и называешь изменником? Только потому, что барон назвал его имя? Быть может, они не ладили друг с другом? Или он назвал его, чтобы вы схватили наживку и не искали кого-то более важного? Дэйт всегда был верен нашей семье.
— Они встречались недавно, — проскрипел Грэгсто, связки которого были повреждены, когда его пытались повесить где-то в Ириасте. — Это большой заговор, милорд. Сейчас мои люди хватают преступников по всему Скалзю. Некоторые оказывают сопротивление гвардейцам.
Эрек ощутил полную беспомощность. Он очень устал. Периоды просветления сменялись темными провалами в памяти, когда он говорил, смотрел, смеялся, но видел себя словно со стороны. Словно это был не Эрего де Монтаг, а кто-то чужой, совершенно незнакомый.
— Заприте его и не смейте трогать, пока не вернется отец. Он решит, что делать.
— Милорд, он может знать о других предателях. Если мы промедлим… — начал Грэгсто, но наследник резким жестом остановил его.
— Не трогать! Это ясно?
— Хорошо, милорд, — покладисто согласился Тэлмо.
— И барона тоже… больше не трогать. Пригласите к нему лекаря.
— Так и сделаем, милорд.
У Грэгсто было иное мнение на сей счет, он не скрывал его, но Эрек и слушать ничего не хотел. Видя дурное настроение наследника, в эту минуту слишком похожего на своего отца в гневе, никто не решился оспаривать его решение. Пускай парень и был слишком молод и совсем недавно никто не воспринимал его всерьез.
Рукавичка вместе с двумя «Золотыми карпами» ждала его в соседнем зале, в окружении охраны из десятка гвардейцев, тех, кто истово верил в Вэйрэна.
— Все будет хорошо, милорд, — сказала она ему. — Дэйт храбро сражался с шауттами, не сомневаюсь, что правда окажется на его стороне. Я, если желаете, поговорю с вашим отцом.
— Он все время у меня здесь, — тихо сказал ей Эрек, дотронувшись до виска. Его куда меньше волновала судьба арестованного, чем то, что с ним происходило. Если бы наследник не слышал настойчивый шепот, то счел бы, что его кто-то травит медленным и странным ядом. — Это больно. Я словно схожу с ума.
Рукавичка подняла руку:
— Вы позволите, милорд?
Получив разрешение, она осторожно коснулась его лба, висков, и Эрек едва не застонал от удовольствия. Сдержался, просто закрыл глаза.
— Вэйрэн меняет вас, надо немного потерпеть, милорд. Вы очень сильный. Очень. Когда он пришел ко мне, я месяц не могла встать и думала, что схожу с ума. Что умираю. — Она шепнула тихо, прямо на ухо: — Вы меняетесь и становитесь асторэ, но магия, что в вашей крови, сейчас убивает человеческое.
— Долго это будет продолжаться?
— Только он знает. Вам следует не прерывать занятия, чтобы все прошло как можно легче.
— Сейчас? Сейчас я хочу лишь уснуть.
— Вы уже встали на тропу Вэйрэна, но, если желаете отдохнуть, пусть так и будет. — Она взяла его под локоть. — Отведите меня, пожалуйста, в сад. Я попрошу у него защиты для вас. Убеждена, через несколько дней все будет хорошо.
Свежий воздух взбодрил Эрека, и он, не желая, чтобы Рукавичка отпускала его, шел с ней по тропинке, думая, что Мирко и Алессио, следующие за ними, здесь совершенно не обязательны, они только мешают.
— Милорд, остановитесь! — Мирко бесцеремонно схватил его за плечо, дернул назад, закрывая корпусом.
Эрек даже не успел возмутиться, когда Алессио сделал то же самое с Рукавичкой. На тропинке, в десяти шагах перед ними стоял незнакомец.
В простой одежде, совсем новой, словно купил ее пару дней назад, высокий, зеленоглазый, с чуть кудрявыми волосами, собранными в хвост, перевязанный широкой черной лентой, он стоял, положив руку на меч. Смотрел на них без страха и удивления. Эреку показалось, что в глазах у незнакомца лишь сожаление. Хотя непонятно, к чему это сожаление относилось. К тому, что они встретились столь внезапно? Что его заметили? Что никак не ожидал встретить четверых?
Он был чужестранцем, треттинцем, судя по росту и цвету глаз, и Эрек, вспомнив недавний разговор с Дэйтом, сделал шаг вперед, несмотря на недовольное ворчание своего телохранителя.
— Ты сражался с Дэйтом у Червя?
Тот немного удивился, но ответил с легким поклоном:
— Ваша правда, сиор. Мое имя Мильвио де Ровери, и здесь я по приглашению моего друга. К сожалению, я не дождался его.
— Его обвиняют в измене.
— Вот как, сиор? Печально слышать такое. — Мильвио остался невозмутим, словно ему сообщили о том, что дождь мокрый.
— Здесь нельзя находиться чужакам, — хмуро сказал Мирко, немного наклонив голову, глядя исподлобья, и Эрек подумал, что его телохранитель излишне напряжен. — Этот человек опасен, милорд. У него меч на территории, где оружие гостям запрещено.
— У нас тоже мечи. — Алессио улыбался.
Эреку показалось, что «гость» оценивающе посмотрел на телохранителей. Затем он спокойно убрал руку с рукояти бастрада, чтобы не накалять обстановку.
— Право, не думал, что вы столь пугливы, сиоры.
— Милорд, — сказал Мирко, обращаясь к Эреку. — Понимаю, я о многом прошу, но не могли бы вы позвать гвардейцев?
Наследник не собирался бегать, точно испуганный ребенок, за помощью.
— Я не вижу причин уходить, мастер Мирко. И ведь почтенный господин де Ровери не задумал зла?
— Лично вам — нет, сиор. — Треттинец посмотрел на Рукавичку, и взгляд у него перестал быть любезным. — А вот к ней у меня накопилось множество вопросов.
Женщина чуть выпрямилась, сказав дружелюбно:
— Ты хочешь поговорить о Вэйрэне? Он протягивает руку любому, кто готов принять его.
— Уверен, ты знаешь о нем больше меня. Я вижу, кем управляешь ты, но не вижу, кто управляет тобой. Так кто он? Действительно Вэйрэн? Или нечто другое? Какой кукловод прячется во мраке и тянет за ниточки?
Меч Алессио с шелестом покинул ножны, но слепая положила руку на локоть телохранителя, прося остановиться.
— Кто ты? От тебя пахнет Талорисом.
— Полагаю, запах это то, в чем нельзя обмануть шаутта, — сказал южанин, обнажая клинок, и Эрек понял, что перед ними безумец.
— Меч в ножны! — резко приказал ему наследник. — Ты играешь с огнем!
— Вы не замечаете, что стоите в центре пожара, сиор. И почти уже сгорели, — печально ответил чужак. — Вэйрэн пожирает всех, кто принимает его.
— Вэйрэн спасает меня. Защищает от шауттов! Помогает пробудить силу асторэ! — Юношу так разгневали слова Мильвио, что сгоряча он раскрыл сокровенную тайну.
— Асторэ? Милорд. Вы не асторэ. Вы обычный человек, и всегда им были.
— Хватит лжи! Убей его! — внезапно сказала Рукавичка, убирая руку с локтя телохранителя, словно спуская пса с цепи.
Алессио мгновенно атаковал, сократив дистанцию. Стальная волна ударила в стальной берег, рассыпалась и откатилась назад. Мильвио остался там, где стоял, лишь клинок теперь грозил острием лицу противника, который отшатнулся, едва не пропустив смертельный укол. Меч Мирко с шелестом покинул ножны, и второй телохранитель, уже понимая, что его товарищу требуется помощь, вступил в поединок.
Эрек не остановил его. Юношу трясло от гнева, что женщину, которая ему нравится, обвинили в таком. Что Вэйрэна сравнили с чудовищем. Двое против одного — отнюдь не честный поединок, но ему было все равно, никто не собирался слагать об этом песню.
Спустя минуту, не веря своим глазам, Эрек смотрел на южанина, который все еще стоял на ногах, хотя по всем правилам должен был уже лежать на земле, пронзенный и разрубленный. Он противостоял двум «Золотым карпам», настоящим мастерам, наследник видел, как на тренировках они легко справлялись с лучшими людьми отца, и на это требовалось отнюдь не много времени.
Незнакомец сражался в странных стойках, текучих, казавшихся крайне ненадежными, но все время перемещался, держа длинный клинок двумя руками, делая широкие взмахи, на первый взгляд совершенно безумные, опасные, открывающие его для контратак. Но в итоге оказывалось, что эти быстрые, мощные, силовые движения, когда узкий бастард мелькал точно бабочка, непредсказуемо меняя положения, взмывая вверх, падая вертикально, наискось, горизонтально, помогали южанину выжить. Благодаря молниеносным движениям и инерции разворотов он внезапно оказался на равных с лучшими клинками герцогств.
Мало того, он теснил телохранителей, возникая то слева, то справа, заставляя их осторожничать, оставаться в закрытых стойках, так еще и скупые контратаки Алессио и Мирко встречали на своем пути лишь узкую стальную полоску.
«Золотые карпы» попытались одолеть его с двух сторон.
Не вышло.
Навязать ближний бой, где скорость и сила ударов играла бы меньшую роль, чем входы, подрезы, хваты и броски.
Не получилось.
Теперь мастера выискивали брешь, постоянно атакуя и ожидая, когда треттинец выдохнется от темпа, который выбрал, и его можно будет прикончить.
Клинки гремели, точно молоты в кузнеце, и Эрек несколько раз обернулся на пустую тропинку, недоумевая, почему никто из охраны не прибежал проверить, что тут случилось. Казалось, что они одни во всем мире, а затем наследник посмотрел на Рукавичку и понял, что та пользуется силой Вэйрэна, касается ее, отчего кожа женщины сразу же натянулась на скулах. Быстро оглядевшись, он увидел, что целый участок сада словно бы окружен прозрачным пузырем.
— Ты не хочешь, чтобы им кто-то мешал? — спросил Эрек удивленно.
— Я не хочу, чтобы его речи смущали людей, милорд. Ваш отец не одобрит слухов, это причинит урон вашей семье, — ответила она спокойно.
Мирко, сражавшийся коротким мечом и кинжалом, внезапно сбился с темпа, в котором «работал», пошел отчего-то в сторону от треттинца, двигаясь не прямо, а по какой-то странной дуге. Его повело еще сильнее, и он, чтобы не упасть, осторожно сел, воткнув свой меч в землю, и оперся на него, словно на трость, дабы не завалиться назад.
Воин прижал руку к боку, между его пальцев сочилась кровь, камзол был вспорот, но Эрек не знал, насколько сильно тот ранен. Стеклянными глазами мастер клинка уставился в только ему видимую точку, а после упал во влажные прелые листья, да так и остался лежать не шевелясь.
Наследник шагнул к нему, чтобы помочь, но Рукавичка вытянула руку и своим посохом преградила юноше дорогу.
— Он умирает, и ему не помочь. Лучше слушайте, что говорит Вэйрэн, милорд.
Эрек и не заметил, как в голове звучит громкий голос. Он понял, что женщина ни одного слова не произнесла вслух, но он слышал ее. Или не ее, а его. Того, кто пробуждал в нем асторэ. Он запел, загремел в мыслях, обнял своей силой, так крепко, что нельзя стало вздохнуть, а после Эрек да Монтаг, наследник Горного герцогства, надежда человечества в войне с шауттами, потерялся в чужих словах, запутался во фразах и забыл все, что было им.

Алессио любил себя. Уважал. Ценил. Он являлся самым важным человеком в этом мире. И по праву гордился своим мастерством. Оно далось ему благодаря врожденному таланту, а также тяжелому труду. Проникло в его сознание с потом, кровью, мозолями, травмами и ежедневной пахотой в фехтовальном кругу, в котором он постигал высочайшую науку для любого мужчины.
Лучшие из лучших признали его умения. Назвали мастером меча. Он отстоял право быть среди них, получил золотого карпа на предплечье. О нем говорили, что он в тройке мастеров меча. А вскоре станет первым. И Алессио знал это, верил, что в мире есть лишь несколько человек, что равны ему в высоком искусстве фехтования. Южанин участвовал в сотнях смертельных поединков и всегда выходил победителем, заканчивая их, когда сам того желал, навязывая свои правила, свой темп и свое окончательное решение — казнить или миловать. Покалечить, унизить, преподать урок или же отпустить на все четыре стороны.
В такие моменты он чувствовал себя одним из Шестерых. А теперь его самолюбие смешали с грязью. Плюнули ему в лицо, показав, чего стоит его талант.
Алессио уже несколько минут ничего не мог сделать с проклятым соотечественником, безродной дворнягой в мире мечей, о котором не слышал никто из мастеров со знаками золотого карпа. И в то же время этот Мильвио, чтобы его шаутты драли, был лучше всех и не спешил к тому, чтобы его вынесли вперед ногами из уродского сада.
Он убил Мирко! Мирко! Которого даже Алессио признавал отличным бойцом и теперь, оставшись без напарника, понял, насколько тяжело сдерживать ублюдка, который перестал «оглядываться» и сосредоточился на одном противнике.
На Алессио.
Тот потел и безуспешно пытался прикончить настырного выскочку, соображая, как вообще он смеет сочетать «Цаплю, следящую за облаками» с «Росой на листке крыжовника» и «Железной башней»?! Абсолютно разные школы и техники враг сплетал в четкое кружево, точно паук, расставлявший вокруг него паутину, ловко и уверенно заманивая в нее.
А еще у него были совершенно нелепые удары, входы, открывавшие ноги и низ живота, когда бастард, казалось, очень неуклюже подлетал вверх, приглашая ударить по предплечьям, перерубить запястья, но в итоге его кончик, всего-то пара дюймов, каждый раз каким-то непостижимым образом оказывался слишком близко к Алессио, пытаясь вскрыть гортань.
Ему очень хотелось узнать, где этот Мильвио обучался, что за странные техники, никогда не виданные, применяет земляк и когда же он, в конце концов, уже сдохнет?!
Но возможности спросить не представилось. Мастер Алессио разгадал движение противника, понял, где он окажется через подшаг, какой удар и куда нанесет, закрылся «Каменной балкой» и забулькал, когда буквально проломивший защиту стремительный бастард рассек ему шею.

Мальчишка герцога сидел в грязи, обняв себя руками за плечи, покачиваясь из стороны в сторону и негромко постанывая. Он не замечал ничего вокруг. Не видел, как «Золотой карп» несколько долгих секунд стоит, покачиваясь, захлебываясь льющейся во все стороны кровью, затем его голова, наполовину отделенная от туловища, откидывается назад, раскрывая алое нутро.
Треттинец без всяких эмоций перешагнул через тело поверженного противника, и женщина спросила негромко, поведя носом, точно животное:
— Кто же ты такой?
Мильвио не убирал меч и медленно приближался к ней.
— Как ты понял?
— Синий огонь, шаутт. Рядом с тобой он горит постоянно, у асторэ же, лишь когда они пользуются своей магией.
— Знаток, значит, — улыбнулся демон губами Рукавички. — Остальные были столь невежественны, что не понимали разницы.
Он стянул повязку, поделившись сокровенным, явно забавляясь:
— Пришлось выколоть себе глаза, чтобы они не догадались. Чувствуешь, какой аромат от крови, что ты выпустил, человече? Как же я соскучился по нормальной еде!
Мильвио не ответил, бросился вперед, держа меч так, чтобы нанести укол с максимального расстояния, но шаутт опередил человека, полыхнул светом, беззвучно взорвал воздух, отбрасывая назад.
— Давно хотелось попробовать! Не то чтобы я тебя боялся, — сообщил демон, трясущему головой треттинцу, тяжело поднимавшемуся с грязной земли. — Но лишние дырки тяжело заращивать. А я уже слишком привык к этой оболочке.
— Сойка! — сплюнул окровавленную слюну Мильвио. — Где ты взял это тело?
Тот пожал плечами:
— Где-то на Летосе. Одна недотаувин оставила для меня прекрасный подарок. До сих пор благодарю ее в своих благочестивых молитвах. — Он заржал, а затем спросил серьезно: — Кто ты?
— Твоя смерть.
Мильвио напал, и шаутт переместился, как перемещаются демоны. Вот он был там, а теперь уже… здесь. Тени ожили, стали материальны, метнулись к человеку, и меч в его руках вспыхнул, раскрывшись стальным ребристым веером, больше похожим на щит.
Тот принял в себя мрак, всосал его, как пьяница всасывает дармовое вино, и демон в облике красивой женщины страшно рыкнул, прекратив атаку, отскочив как можно дальше.
— Невозможно!
— Пора на ту сторону. — В руках человека снова был меч.
— Кто ты?!
И снова прозвучало:
— Твоя смерть.
«Женщина» больше не подпускала его к себе. Металась по саду, ломая кустарник, скрываясь за деревьями, бросая мрак и тени, которые поглощал или отражал щит. Он гнал ее, как лису гонит хороший охотничий пес, а настоящие псы тоскливо выли в городе.
Внезапно Эрек, о котором все забыли, страшно закричал, держась руками за голову, и земля вокруг него «выгорала», становилась угольно-черной. Щупальце от этой кляксы протянулось к телу Алессио, и оно приподнялось, покрываясь странной угольной коркой, рыча, дергаясь, меняясь, превращаясь в высокое человекоподобное существо с горящими синими глазами.
Оно подняло свой меч и шагнуло к Мильвио, закрывая собой убегающего шаутта.
Где-то в городе раздался высокий вой, так, словно кричит раненый кит, а затем раздался многоголосый человеческий вопль, полный ужаса.
В Скалзь пришли та сторона и тот, кто своим именем указал ей тропу.

Глава девятнадцатая
Нити и кости

Удивительно, как мы зависимы от тех или иных вещей. Когда они рядом, в нас появляется уверенность в собственных силах. Способность сделать то, что в иных случаях оказалось бы совершенно невозможным. И мое утверждение относится не только к обычным людям. Таувины, некроманты, даже великие волшебники, хоть и обладали даром пробуждать магию, никогда не чурались использовать уникальные вещи, которые мы привыкли называть артефактами. Веер Тиона — самый известный из подобных предметов, и мы с вами, все, прекрасно понимаем, что о множестве иных артефактов мы ничего не слышали. К сожалению, в нашу Эпоху Забвения они исчезли с лица земли и их разучились делать… 
Из лекции в Каренском университете. 900 год после Катаклизма  

Когда муж напивался и мог встать из-за стола без помощи слуг, то порой приходил к ее спальне, стучал в запертую дверь, затем ломился, а потом заплетающимся языком называл трусливой дурой.
— Ты оскорбляешь моих благородных предков! — орало это убожество.
Право, ни дня не проходило, чтобы Бланка не порадовалась, что убила его, устроив тот заговор. Он был ничтожеством, которое слишком много пило и слишком часто пускало в ход кулаки. И, как всегда, «любимый муж» ошибался.
Она не была труслива. Скорее наоборот. Всегда делала то, что требовалось, не тушевалась перед опасностью и, раз приняв решение, двигалась к цели, пока не осуществляла ее, даже если это грозило крайне неприятными последствиями. Отец, к примеру, знал об этом, и она надеялась, что гордился ее смелостью. И дурой Бланка Эрбет тоже не являлась. Скорее расчетлива и логична, чем глупа и безалаберна.
Но в худший день своей жизни она поняла, что все-таки ее покойный муженек, да сожрут его дух шаутты на той стороне, оказался совершенно прав. Она дура. Потому что, несмотря на весь свой ум и опыт, не смогла раскусить тех, кому желала отомстить за смерть семьи. Думала, что имеет дело с опасными людьми, которых все же сможет обвести вокруг пальца, но в итоге, точно маленькая синичка, угодила в расставленный силок, а ловчий обошелся с ней просто и бесцеремонно, как с ничего не значащей вещью.
Вещью. А после смерти мужа Бланка решила, что никто не посмеет обращаться с ней словно с бездушным предметом. Но случилось иначе.
Проклятый Сегу, человек с противным высоким голосом, вырезал ей глаза, ослепил, превратил в беспомощную калеку. Она отомстила, даже будучи слабой, отправив к праотцам, но Шрева убили не ее руки. Впрочем… плевать на этого смуглого голубоглазого ублюдка, раз отец и братья в итоге оказались отомщены.
В том лесу, в городе эйвов, Бланка в какой-то момент оказалась в компании одних лишь трупов. Прижавшись спиной к холодному бортику бассейна, женщина слушала ночь. Стрекот насекомых, шепот странных существ, переплетающийся с шелестом ветвей и внезапными криками потревоженных птиц.
А еще кричали люди. Где-то совсем далеко. Преследователи и те, кто убегал. Ей слышались отголоски боя, звон стали, странный рев, рокот, грохот. Затем все стихло, и она снова осталась наедине с лесом.
Сперва она знала, что никуда не сможет убежать, слишком беспомощна и Шрев, когда вернется, быстро догонит беглянку. Затем, когда мучитель не возвратился, когда не вернулся никто , Бланка окончательно осознала — она совершенно  одна, и ее тяготила мысль о голодной смерти в глубине чащи, в которой в прошлую эпоху жили эйвы.
В уме она перебрала множество вариантов, понимая, что все равно погибнет — и для того, чтобы это случилось, не нужно никуда уходить, выбиваясь из сил. Бланка не желала свалиться в какой-нибудь овраг и встретить последние часы с переломанными костями.
Она обшарила тело Сегу, нашла сумку, в ней немного еды. Поела, напилась из бассейна, вновь села на землю. Решив «уйти» довольно быстро, подобрала кинжал, и теперь-то все, что требовалось — полоснуть себя по шее.
Уж куда лучше, чем сдохнуть от голода или зубов дикого зверья.
Но… не смогла. Подумала, а муж-то был опять прав и она труслива. Затем успокоила себя, что еще рано сводить счеты с жизнью и уснула. Проснулась, когда вокруг была глубокая ночь, судя по опустившейся прохладе и стрекоту насекомых. Вокруг кто-то шебуршился, бормотал, и женщина догадалась, что непонятные лесные существа ползают по телам погибших, ворча и ругаясь друг на друга.
Остаток ночи слепая просидела не шевелясь, вздрагивая от любого шороха, но ею никто не заинтересовался. Потом Бланка услышала шаги и женский голос — голос не самый красивый и немного хриплый, который произнес с изяществом старой вороны:
— Ну надо же! Тебе удалось прикончить Сегу, девочка. Яд, полагаю. Хм… Алая тихоня, судя по цвету его кожи. — Кажется, незнакомка присела неподалеку, как видно рассматривая тело. — Неплохо ты над ним поработала кинжалом. Небось сильно тебе насолил, а? При жизни он был еще тем ублюдком, так что поделом.
Эта женщина знала Сегу, она была из тех, за кем они гнались. Но Бланке оставалось только догадываться, принесет ли новое знакомство ей пользу или беду, поэтому на всякий случай выставила перед собой клинок.
Женщина хмыкнула:
— Ну-ну, рыжая. Вот давай без этого. Хотела бы я тебе причинить зло, давно бы сделала. Ты беспомощнее слепого котенка.
— Шрев…
— Мертв.
Она заплакала, сама удивляясь тому, что может плакать, потеряв глаза.
— Ну-ну… — Собеседница, кажется, удивилась внезапной смене ее настроения. — У нас есть еда и огонь. И твоя повязка на глазах выглядит ужасно, надо позаботиться о том, чтобы рана осталась чистой. Идем же.
Так у Бланки Эрбет появились новый «друзья». Лавиани, Мильвио и Шерон. Они оказались добры к ней и проявили заботу, хотя и не обязаны были этого делать. И ничего не спрашивали, лишь пообещали, что выведут из леса, смогут отправить домой, в Варен. Она очень хотела вернуться в свое поместье, оказаться в комфорте и подумать о том, как заново собрать свою жизнь.
Но судьба распорядилась иначе. После долгих дней в доме эйвов, когда они ждали возвращения Тэо, начался еще более долгий путь на юг. Ее вели, в основном Шерон, взявшая на себя заботу о новой спутнице. Госпожа Эрбет на одной из стоянок, нащупав ремень сумки, забрала ее себе, оценив тяжесть и сказав:
— Я слепая, но не слабая.
Никто не стал спорить, и Бланка, не чувствуя себя совсем уж бесполезной, продолжила эту сложную для нее дорогу. А потом, за несколько суток до того, когда им повезло выбраться к границам Нейкской марки, она внезапно «прозрела». Проснулась и поняла, что «видит». Мир больше не походил на бездонную пещеру, полную только звуков, запахов и ощущений. Теперь калека различала нити, которые были натянуты везде, куда падал «взгляд» ее пустых глазниц.
Натянуты, переплетены, скручены, сотканы, спутаны, оборваны, связаны. Толстые, тонкие и почти невидимые, точно паутинки, они пересекались друг с другом, формируя целую вселенную. Темно-коричневые, светло-коричневые, охряные, терракотовые, кирпичные, оранжевые, серые и иногда бордовые. В них тяжело было разобраться.
Когда Бланка осознала, что это мир вокруг нее приобрел такую странную форму, то едва не закричала. От восторга и затопившего ее счастья.
Потребовалось какое-то время, чтобы осмыслить, что с ней случилось и отчего теперь все так. Когда они перебирались через ручей — серо-коричневые колеблющиеся нити, от которых одежда становилась влажной, — Мильвио забрал у Бланки сумку, и вновь пришел мрак. Накрыл густой волной, тошнотворно-вязкой и пугающей. Второй раз она потеряла глаза, и пришлось найти в себе силы, чтобы не завыть волчицей. Треттинец вернул сумку, когда они оказались на другой стороне переправы, и вновь нити проступили, сложились в берег, деревья и людей.
Среди вещей, что несла рыжеволосая жительница Варена, нашлась статуэтка. Небольшая, отлитая из металла и довольно весомая. Сперва госпожа Эрбет сомневалась, так что провела эксперимент, отойдя на десяток ярдов, и… опять темнота. Шаг назад — мир нитей и зрение. Пускай странное, но зрение.
Бланка осторожно исследовала предмет пальцами, не вытаскивая из сумки, догадалась, что это женщина, а затем, хотя на лице она не почувствовала маски, узнала Арилу. Не решилась спрашивать у спутников, откуда у них подобная ценность и знают ли они о ее свойствах. И конечно же не догадывалась, почему Шестеро даровали ей новый шанс.
Теперь Бланка засыпала с тяжелой мыслью, что наутро нити, которые она училась читать и понимать, исчезнут. Что скоро совместный путь с новой компанией закончится, их дороги разойдутся, и она снова ослепнет, теперь уже навсегда.
Она могла сделать несколько вещей.
Сбежать, как только (если) окажется в крупном городе. Есть шанс, что ее не найдут. Но если обнаружат, то вряд ли оставят, простят или скажут, вот тебе Арила, дорогая Бланка Эрбет, тебе-то она всяко нужнее нашего.
Еще можно попрощаться, затем найти (совершенно незрячей) нужных людей, пообещать им денег, нанять, чтобы те догнали компанию «друзей» и ограбили. Или убили. План практически неосуществимый. Поиск наемников, чтобы те согласились помочь, чтобы убили… Бланка уже поняла, что никто из этой троицы не является простым человеком и велик шанс, что вперед ногами вынесут отнюдь не Лавиани, Шерон и Мильвио.
Да. Она была достаточно жестока. Дочь своего отца, легко идущая на крайние меры, если от этого зависело ее выживание, и Бланка не считала себя сентиментальной. Но опускаться до попытки убийства этих людей не желала. Понимала, что без них уже бы умерла от голода, а какая-никакая благодарность в ней была. Язеф Эрбет всегда говорил, что стоит вести себя правильно с теми, кто оказал тебе важную услугу или помощь, ибо без таких основ в поведении и воспитании любой человек не более чем дикое животное.
А чего Бланка уж точно не желала, так это становится животным. Превращаться в идеальную пару для своего почившего муженька и его дружков, что думали лишь о выпивке, охоте и бабах. Нет. Только не она.
Поэтому, все окончательно взвесив, женщина выбрала лучший вариант, сказав как-то Шерон:
— Я хочу остаться с вами.
— Почему?
— Мне некуда идти, если честно. Жизнь слишком сильно изменилась.
— Мы едем на юг. В Эльват.
— Все равно куда, если готовы взять в свою компанию. Я мало что могу предложить, кроме денег. У меня их вполне достаточно, и я смогу получить марки в любом городе, где есть представители Торговых Союзов.
— Вряд ли мы нуждаемся в твоих деньгах, — сказала Шерон. — Но я поговорю с остальными.
Удивительно, но они согласились. Взяли с собой, позволили и дальше нести сумку, давая ей время на обучение. Как-то Бланка осталась наедине с Лавиани, и та после долгого молчания внезапно сказала:
— Не знаю, что ты задумала, но я присматриваю за тобой.
— Это довольно просто, с учетом того что я теперь слепа. Я не собираюсь вам никак мешать и вредить.
— Вредить, может, и не будешь, но мешаешь ты, прости за откровенность, довольно сильно. Тебе требуется уход, и в дороге этим приходиться заниматься Шерон. Она настояла, чтобы взять тебя с собой. Девочка слишком жалостлива ко всем, даже таким, как ты.
— Таким, как я? — Бланка чуть склонила голову, выказывая удивление. — А какая я?
Она увидела, как Лавиани приближает к ней лицо, и не стала отшатываться назад, чтобы не выдавать себя.
— Не играй со мной, рыба полосатая. Я достаточно пожила на этом свете, чтобы видеть людей насквозь. Ты из тех, кто способен доставить неприятности, если только захочет. Богатая, воспитанная и благородная, надо лишь бросить один взгляд на твои руки. Не говоря уже о коже, волосах и теле. И говоришь ты не как простолюдинка. Ходишь, держишь осанку, даже будучи слепой. И вся эта чушь, что тебе некуда возвращаться… что ты изменилась и теперь пытаешься понять себя новую. Оставь сказки для доверчивой Шерон, которая готова подобрать в нашу дурную компанию любого раненого галчонка. Ты убила Сегу, чем заслужила мое уважение, не стану врать. Но пока я не докопаюсь до истины, почему внезапно ты решилась на путешествие с незнакомыми людьми, я буду присматривать за тобой.
— Не возражаю, — сухо ответила ей Бланка. — И повторюсь, чтобы между нами не было никаких недомолвок: последнее, чего я хочу, это причинить вам вред.
— Ну, это мы еще посмотрим.
Но Лавиани так и не докопалась до истины. Ни во время бесконечного путешествия через несколько герцогств, ни в Эльвате, ни когда исчезла на долгие месяцы, ни когда вернулась, деля с Бланкой спину туаре, ползущего через пустыню.
А Шерон догадалась. И было совершенно непонятно, к чему теперь это приведет.

Указывающая негромко вздохнула и потерла покрасневшие глаза, отодвинув от себя книгу. Бланка, сидевшая все это время в дальней части их небольшого шатра, обмахиваясь веером так, что горячий воздух волновал ее светло-рыжие волосы, сказала:
— Я могу помочь? — И добавила, видя, как нити вокруг головы указывающей поменяли оттенок на чуть более светлый, что означало удивление: — Вижу, что ты не понимаешь.
— Не понимаю, — признала Шерон. — Прочитать фразы способна, но лишь догадываюсь о значении. Я читаю на старом наречии и говорю, но не идеально, знаю только то, чему меня научили в Нимаде.
— Зато я владею старым наречием в совершенстве, — без всякой похвальбы сказала ей Бланка. — И, кажется, наконец-то мои таланты по-настоящему пригодятся. Вместе мы разберемся быстрее.
Шерон помедлила с ответом, и ее нити снова изменились, теперь они пульсировали, становясь то темнее, то светлее.
— Это не самая приятная книга. Она…
— О мертвых, — кивнула Бланка. — Да. Я в курсе. Мертвые. Некроманты. Темная магия. Та сторона. Думаешь, меня это испугает или смутит?
— Большинство людей испугало бы или смутило.
— Так тебе помочь?
Шерон задумчиво коснулась уголка страницы.
— Ты стала разговаривать куда больше, чем прежде. В Эльвате я не видела тебя неделями, ты соглашалась принимать помощь лишь от Агсан.
— Я боялась. — Бланка с щелчком сложила веер. — Что ты, Лавиани или Мильвио, который теперь отчего-то не с нами, догадаетесь, что со мной происходит. Боялась, что вы отберете у меня мои глаза.
Указывающая провела языком по пересохшим губам, открутила крышку на фляге, думая, что на этой стоянке шатры практически не защищены тенью и скоро от жары у них головы взорвутся. До сумерек было еще больше двух часов.
— Хорошо, я приму твою помощь, если ты честно ответишь на мои вопросы.
— Ты можешь ее не принимать, — усмехнулась Бланка. — Не могу настаивать. Это всего лишь вежливое предложение. Я ненавижу, когда мне ставят условия.
— Догадываюсь. Но с того момента, как я узнала, что ты видишь, прошло три дня, а наш разговор так и не сдвинулся с мертвой точки. Я должна знать, как ты это делаешь. Что за странная связь появилась у тебя с этим предметом?
— Статуэтка принадлежит тебе?
— Ее нашел Тэо. А сделал… сделал когда-то… знакомый Мильвио.
— Что она такое?
Шерон прищурилась, досадуя, как Бланка легко перешла от ответов к вопросам. Вот уж такое точно не входило в ее планы.
— Не могу сказать. Одно точно известно, эта вещь может быть опасна в некоторых руках. И я хочу оценить опасность, пока она находится в твоих.
— «Пока» меня не обнадеживает. Лавиани предложила забрать ее, спрятать подальше от меня.
— И я отказалась. Никто не собирается тебя ослеплять. Если когда-нибудь мы встретим Мильвио, ему решать, как поступать со своей собственностью, а пока ты можешь хранить ее, как и прежде. Я не возражаю.
Бланка поняла, что ей предлагают сделку, и приняла условия.
— Задавай свои вопросы.
— Те нити, о которых ты говоришь, какие они?
— Я уже их описала.
— Да. Помню, — поспешно согласилась Шерон. — Но какие они? Ты чувствуешь опасность от них? Они как-то реагируют на твои действия?
— Действия? Это просто нити, указывающая. Все вокруг состоит из них. Мои руки. — Бланка вытянула их перед собой, разглядывая. — Этот шатер, ты, предметы. Деталей мало, и сперва сложно было разобраться, что и как, но все состоит из контуров и каркасов.
— И как я выгляжу? — В ее вопросе слышалось искреннее любопытство.
— Ты отличаешься от большинства людей, впрочем, как и Лавиани. Она черная, ее сложно разглядеть на основном фоне мира, который тоже всегда только черный. И я не вижу ее эмоций. Лиц у людей нет, просто провалы, поэтому сложно понять по глазам или губам, что человек делает. Но то, что вокруг головы… — Бланка крутанула пальцем. — Оно как волосы, то загорается, то гаснет, то меняет цвет. Как я понимаю, это ваши «выражения лиц», но я до сих пор не смогла разгадать все нюансы. Хм… слишком далеко ушла. Ты белая. Ослепительно-белая, словно… когда долго-долго вглядываешься в ночь, и ее прорезает внезапная вспышка молнии, а потом перед глазами висит это… яркое пятно, хотя вокруг опять сплошной мрак. Ты как морозный узор, как плетеное дарийское кружево.
— А другие люди?
— Другие… они просто люди, — подумав, ответила Бланка. — Обычные.
— То есть у тебя нет четкой картинки. Морщинок, оттенков, трещин и шероховатостей?
— Нет. Есть только нити, складывающиеся в совершенно разные плетения. Сперва было непривычно понимать, что перед тобой, но со временем я научилась.
— Ты можешь их касаться?
Бланка задумалась, даже протянула руку вперед и почувствовала под пальцами подушку. Подушка как подушка.
— Я могу дотрагиваться до предметов, и это обычные предметы. Я не могу менять положение нитей. А должна?
— Нет, — быстро ответила Шерон, зная то ощущение, когда нечто, что она про себя называла «нитями», рвалось в человеке, и он умирал. — Не должна. Я просто поинтересовалась. Не можешь менять, ничего не чувствуешь, просто их видишь. Так?
— Так.
— А насколько далеко?
— Все что в этом шатре и еще немного за ним. Ярдов десять. Я все время в комнате из узоров, и, чтобы увидеть, что дальше, мне надо переместить комнату. То есть взять статуэтку и пойти с ней в нужном направлении. Мое зрение теперь сильно ограничено, но я рада и этому.
— А сулла? Они пришли за тобой.
— До приезда в Эльват я ничего не знала о подобных существах.
— Но они узнали о тебе, появились вместе с ирифи и ничего не смогли сделать. Ты была защищена, даже мои кости… — Шерон почувствовала острую печаль, что потеряла подаренные Йозефом игральные кубики, служившие до нее многим поколениям указывающих Нимада. — Они не смогли вкатиться к тебе в комнату. Все, что хоть как-то оказалось связано с той стороной, наткнулось на невидимую стену. Статуэтка сияла в твоих руках.
Бланка сплела пальцы, произнесла неохотно, словно жалея о том, что вообще разговаривает на эту тему:
— Я подозреваю, что в тот день кое-что произошло.
Шерон молчала, ожидая продолжения.
— Кажется, случилось то, о чем ты спрашивала. Я коснулась нитей не так, как касаюсь обычных предметов. Хотела увидеть немного больше, чем обычно. Не знаю… — Бланка задумалась, пытаясь воссоздать ощущения того дня. — Эльвата я уже наелась досыта. Надоело сидеть в своей комнате, гулять по маленькому пыльному саду. И… я разозлилась. Это как корсет, который не дает глубоко вдохнуть, но ты делаешь над собой усилие, и он лопается, можно набрать полную грудь воздуха. Больше. Больше. Еще больше. В тот день мне удался очень глубокий вздох. Я увидела город до самого горизонта, районы за кладбищем, утесы. Весь мир, и нити на небе деформировались и гнулись.
Указывающая нахмурилась:
— Полагаю, благодаря Ариле у тебя вышло… нечто. Хотя ни я, ни Лавиани не ощущаем в тебе никакого дара.
— Во мне нет магии. Я просто слепая.
— Или мы не знаем о том, чем ты владеешь. Значит, ты взглянула на мир, и нити поколебались. А затем пришли сулла. Ты вызвала их, сама того не желая.
— Или же их привлекла статуэтка. Я видела их как множество оборванных ниток, серых и истлевших.
— Как ты защитилась?
— Не спрашивай. У меня нет ответа. И скорее всего это сделала не я, а она. — Бланка похлопала ладонью по темно-желтой замшевой сумке, где лежало то, что когда-то было латной перчаткой Темного Наездника. — Я полагала, что ты можешь знать об этом.
— Спросим у Мильвио, когда его встретим.
— Кто он, раз разбирается в таком?
— Просто человек, который помнит прошлое.
Бланка на это лишь усмехнулась, и Шерон, заметив выражение лица рыжеволосой, произнесла:
— Что?
— Он такой же странный, как вы с Лавиани. Она чернее ночи, ты белее снега, а он почти погасший костер. Толстые серые нити, сквозь которые нет-нет да проступает рубиновый цвет. Словно огонь, все еще пробивающийся через остывший пепел. Вроде он слабый, но смотреть больно и… страшно. Кажется, если коснешься, то можешь превратиться в головешку. Так что сиор не менее необычен, чем вы двое. Сойка и некромант.
— Я не некромант.
— Ты та, кто хочет отрицать очевидное. Я тоже так делаю ежедневно, — ответила Бланка, подобрав под себя ноги и вновь раскрыв веер. — Я не калека. Я не слепая. У меня есть семья. А все это сон. Отрицание вполне естественно для людей, это примиряет нас с несовершенством мира, хотя бы на какое-то время. Ладно… не будем о грустном. Так что там с книгой?
Шерон подтянула к себе дневник Дакрас:
— Эта женщина, тзамас. Она пишет странные вещи. Говорит, что один из Шестерых, имя не упоминает, был некромантом. Что именно с него все началось, и он передал свой дар другим, несмотря на возражения остальных соратников. Если я только правильно перевела фразу.
— Ну что же. Давай разбираться вместе.

Шерон резко выдохнула и выпрямилась, задевая макушкой потолок паланкина на спине туаре, словно у нее внезапно перехватило дыхание. Лавиани, дремавшая весь ночной переход, приоткрыла один глаз, посмотрела на указывающую, точно недовольная кошка, которой мешают отдыхать. Бледный рассвет рубил мир на грубые тени и силуэты, но они обе не нуждались в освещении, имея ночное зрение.
— Что на этот раз?
— Много мертвых недалеко от нас.
Лавиани, вздохнув, села, покосившись на Бланку, на всякий случай проверила, действительно ли госпожа Эрбет спит или притворяется. Теперь сойка вела себя куда более подозрительно со спутницей, чем прежде. Та слишком долго прикидывалась слепой, и бывшая убийца Ночного Клана досадовала на себя, что не смогла этого понять в отличие от Шерон.
— Много мертвых. Ну да. Разумеется. Много мертвых. Нет бы сказать, Лавиани, я ощущаю поблизости две дюжины замечательных куриных яиц, которыми ты могла бы с удовольствием позавтракать. Но нет, рыба полосатая. Ты теперь обречена чуять только покойников. А это точно не браслет опять тебя зовет? — Сойка потрясла рукой с трофеем из коллекции карифского герцога, увидела серьезное выражение на лице девушки, вздохнула. — Ясно. Пойду проверю.
Она отдернула тонкую полупрозрачную ткань, закрывавшую вход в их маленький паланкин, схватилась за скобу и легко забралась на мягкую крышу из серебристой ткани, дорогой, мутской, почти что зеркальной. Ее натягивали во время долгих переходов через губительную пустыню, чтобы днем она отражала солнечный свет, хоть как-то спасая от палящего зноя.
Утро все никак не начиналось, ночь отступала медленно и неохотно, было довольно холодно, и сойка ощущала приятную прохладу ветерка, касавшегося обнаженных плеч. Туаре медленно шествовал по разбитой каменистой дороге, которая после долгих дней в песках казалась просто даром Шестерых.
Лавиани огляделась. Высокие, точно горы, барханы с острыми гребнями остались позади. Туаре поднялись на сухое плоскогорье, покатое, плавное и днем невыносимо жаркое, по которому им предстоял последний недельный переход до прибрежных поселений Лунного залива.
Впереди ждал оазис, словно утопленный к глубокую каменную нишу. Широкая полоса пальм и девственной зелени, глинобитные низкие хижины, загоны для животных. Возле оазиса, прячась за высокой ребристой стеной и похожими на винные бутылки приземистыми башнями, находился город. Лавиани заметила торчащие над укреплениями строения, напоминавшие по своей форме осиные ульи.
Сойка слезла вниз, сказав Шерон:
— Оазис, развалины, дневная стоянка. Пойду узнаю, чего и как.
— Найди мне пилу, — внезапно сказала указывающая.
Лавиани помедлила, прежде чем уточнить:
— Какое полотно нужно?
— Самое мелкое из всего, что найдешь.
Когда туаре остановились, сойка спрыгнула на камни, бормоча по пути:
— Пальмы она, что ли, валить собралась, рыба полосатая?
Шатер хозяйки каравана и контрабандистки госпожи Ай Шуль был самым большим и богатым. Слуги сгружали с животных вьюки, носили плетеную мебель, фарфоровую посуду, сладкие лакомства и даже клетки с попугаями. Сама караванщица, в цветастой юбке и легком плаще, наброшенном на плечи, сидела на маленьком коврике и раскуривала трубку, поглядывая на работников темными глазами. Ее руки украшали широкие золотые браслеты, а лицо было столь смуглым, загоревшим на солнце, что женщина казалась уроженкой Черной земли.
За путешествие Лавиани отвалила ей столь много золотых марок (преступно много, почти все имеющееся), что Ай Шуль была довольно приветлива во время их редких встреч.
— Госпожа Кларисса. — Контрабандистка, знавшая сойку под вымышленным именем, указала на подушку, предлагая сесть. — Всем ли вы довольны в пути? Мои люди снабжают вас едой и водой? Могу ли я чем-то помочь вам?
Говоря эти слова, Ай Шуль протянула Лавиани трубку с легким наркотиком, но та отказалась.
— Что это за место?
— Его называют Стоянкой на последнем рывке, или Колодцем мертвых, если вас не пугают подобные вещи. Мы останемся здесь на пять дней.
— Пять дней?!
— Дальше, до самого моря, оазисов не будет. Воды тоже. И даже тени. Начинается мертвая земля, в которой могут выжить лишь призраки, да туаре. Животным требуется долгий отдых перед финальным отрезком пути. Я не желаю потерять людей, а тем паче товары. Пять дней. Затем четверо суток беспрерывного тяжелого марша, переход через перевал Мандариновых Утесов, и мы окажемся в Зевуте, на побережье. Уже скоро наш путь завершится, госпожа Кларисса. Не волнуйтесь, я сотни раз ходила этим маршрутом, и мои люди знают свое дело.
— А что это за город?
— Даират. — И, видя, что чужестранка не понимает: — Кладбище. В начале прошлой эпохи таких было достаточно, но почти все их уничтожили великие волшебники, как говорят. А что не тронули они, добил Катаклизм. Теперь даираты встречаются лишь в безлюдных местах, а о народе, что покоится в них, давно уже забыли. Опасности нет, госпожа Кларисса. Там лишь старые кости, да ветер. Никаких злобных существ или шауттов, как повествуют легенды, но ходить туда не советую.
— Отчего же?
— Если заблудитесь на улицах, то умрете от перегрева и жажды. Я не отправлю никого из своих на ваши поиски, иначе они тоже могут потеряться. Так уже случалось, а я стараюсь заботиться о безопасности работников.
Сойка вернулась к Шерон с новостями и пилой.
— Пять дней это хорошо, — совершенно внезапно обрадовалась Шерон.
— Хорошо? — с подозрением прищурилась Лавиани. — Мне не нравится воодушевление. Зачем тебе пила, а?
— Пожалуйста, добудь мне ящерицу.
Лавиани поковырялась пальцем в ухе, показывая всем видом, что она ослышалась.
— Ящерицу, значит.
— И живой мне она не нужна.
— А. То есть грязная работа предстоит мне. Я тебе служанка, что ли, которая исполняет все твои желания?
— А если я очень-очень сильно попрошу? — улыбнулась Шерон.
— Я не Мильвио, чтобы покупаться на такое! — фыркнула сойка. — Объясни мне, на кой шаутт тебе дохлая тварюга?
— Потому что в пустыне нет свежей рыбы, а это важный ингредиент для клея.
Лавиани открыла было рот, но проворчала:
— Теперь я спрошу, зачем тебе клей. Ты ответишь. Я опять что-нибудь спрошу, и мы продолжим болтать до полудня. Куда проще притащить тебе эту треклятую ящерицу, рыба полосатая.
Много позже, в сумерках, сойка позволила себя уговорить на следующую авантюру.
Она взяла лук и полный колчан стрел и, негромко ворча, ждала, пока соберется Шерон. Бланка молча следила за ними со своего места, и Лавиани просто жег этот взгляд через ткань, закрывавшую пустые глазницы.
— Хватит на меня таращиться, девочка, — сказала она ей. — Ты во мне дыру прожжешь.
Та улыбнулась:
— Я дождусь вашего возвращения.
— Если мы вернемся, — мрачно произнесла сойка. — Чего ты о нас не знаешь, так это то, что мы здорово умеем влипать в неприятности, стоит лишь подвернуться подходящему заброшенному месту. А этот город покойников самое из наиподходящих мест. Я задницей чувствую скорые неприятности.
— Пошли. — Шерон взяла заранее подготовленный топор.
— Мы идем грабить могилы или рубить лес? — прошипела Лавиани. — Нужна лопата!
— Нужна. Но ее нет. Я не знаю, как раньше хоронили мертвых, если в саркофагах, то он нам поможет.
Они без проблем миновали нескольких охранников, что дежурили по границе лагеря. Держась пальм, прошли вдоль кромки озера, вода которого отражала в себе звезды. До города отсюда было рукой подать.
— Не очень на тебя похоже, разорять могилы. Ты трясешься над спокойствием мертвых.
Шерон, шедшая за ней, сказала глухо:
— Браслет сильно влияет на меня. Я, можно сказать, едва сдерживаю его голос. Надо готовиться.
— К чему?
— К тому, что столь близкое соседство рано или поздно скажется на мне. Мы, я и он, знаем, что рано или поздно я сдамся, приму его, пускай Мильвио и рассчитывал, что это произойдет не настолько быстро. И мне надо быть сильной, чтобы не сойти с ума от той мощи, которую он способен передать. Требуется якорь, то, что я утратила в Эльвате. Поэтому мне придется потревожить тех, кто спит здесь.
Между оазисом и городом было почти сто ярдов каменистой земли. Женщины подошли к монолитной стене, чуть голубоватой из-за света полной луны, висящей над пустыней. Указывающая положила ладонь на шершавые грубые камни, закрыла глаза, и Лавиани показалось, что та слушает только ей понятные слова.
— Очень старые могилы, — наконец прошептала она. — Хорошо.
— Хорошо?
— Мертвые далеко на той стороне, легко поднять их не получится.
Сойка поежилась, она часто забывала, кто путешествует с ней и какой силой обладает.
Створки ворот давно рухнули, петли не выдержали времени, и Лавиани неохотно шагнула в темный провал. Они с осторожностью вошли на территорию даирата, словно опасаясь, что их прогонят.
— Как ты думаешь, когда сюда в последний раз приходили живые? — Шерон осматривала прямую улицу, бледно-голубые стены и бесконечное количество темных прямоугольных провалов, ведущих в двухэтажные здания — усыпальницы.
— Недавно. — Лавиани присела, постучала пальцами по замеченным следам. — Караваны Ай Шуль следуют этим маршрутом, и всегда появляются любопытные, желающие поглазеть на такое. Или найти сокровища. В прошлом покойнику, даже самому захудалому, полагались сокровища. Любой грабитель могил это знает. И, подозреваю, кроме нас было полно желающих здесь пошастать.
Они заглянули в ближайший проем, увидели бесконечное количество ниш, поднимающихся от пола до потолка, где лежали фрагменты костей. Множество из них валялось на полу, выброшенные из последних пристанищ.
— Вот, — сказала сойка довольно. — Как я и говорила. Никакого уважения к усопшим. Ну, выбирай.
Шерон отрицательно помотала головой:
— Они не подходят.
— Хм… Что же тогда тебе надо?
— Целый женский череп. И женщина должна быть молодой и умереть от определенной болезни.
— Превосходно. — Лавиани вышла на улицу и прислонилась к стене. — Ну ты ищи. Я тут подожду. Увидимся через пару сотен лет, когда ты облазишь весь проклятый некрополь, наглотаешься костяной пыли, переворошишь тысячи покойников, и кто-нибудь из них тебе обязательно скажет: «Шерон, я именно та, кого ты искала. Забери меня в ваше безумное дурацкое приключение, сколько мне тут еще валяться?!»
— Твоя циничная ирония сейчас ни к месту.
— Тогда, будь любезна, объясни мне, как найти нужное в огромном древнем могильнике? Ох, шаутт меня забери! — От неожиданности она схватилась за нож, когда с ладони указывающей в воздух поднялся белый шарик, почти мгновенно налившийся алым светом из-за близкого присутствия сойки.
Шарик «потек», стал менять форму, пока не превратился в маленький вытянутый череп, то ли человеческий, то ли лошадиный.
— Это ты выудила из книжки, что я принесла? — полюбопытствовала сойка.
— Он не опасен. Всего лишь свет, что укажет нам правильный склеп. — Шерон безбоязненно провела сквозь череп рукой. — Самое простое из того, что рассказала Дакрас. Но ты можешь подождать тут или вернуться.
— Это ты меня так злишь, что ли? Пошли уже, пока я не передумала.
По предположениям Лавиани, даират размером превосходил средний город. Она просто шла за Шерон, запоминая обратную дорогу, проверяя перпендикулярные проулки бесконечного лабиринта усыпальниц, склепов и костехранилищ. Иногда слева и справа раздавался тихий перестук, тогда сойка тянула руку к оружию. Наконец она поняла, что это, увидев висевшие на тусклой металлической цепочке тонкие человеческие косточки. Стоило появиться сквозняку, и они мягко стучали друг о друга, словно бамбуковые палочки на входе в мутские лавки.
Их оказалось много, развешенные в самых неподходящих для этого местах, и сойка видела их то тут, то там. Они приветствовали живых вместе с проснувшимся ветром, словно говоря:
«Оставайтесь. Оставайтесь. Оставайтесь».
Если у даирата и билось мертвое сердце, то это как раз было оно.
«Сюда. Сюда. Сюда. Загляните. Посмотрите. Оставайтесь».
Чем глубже спутницы заходили в город мертвых, тем выше становились здания. Улицы сузились, перестали быть прямыми, появились арки, колонны с вырезанными на них сюжетами, подпирающие небо обелиски. И колоссы.
Последних неизвестные мастера вырубали из красного крупнозернистого мрамора, отполированного песком до зеркального блеска. Статуи выглядели грубовато, в виде гротескных человеческих фигур в коленопреклоненных позах, смотрящих на тех, кто проходил мимо. Вместо лиц у них были темные дыры, словно выеденные арбузы, от которых уцелела одна лишь корка. Можно только догадываться, так задумали резчики или же кто-то в следующие века постарался и проделал непосильную работу, сбив их с помощью долота и молотка, пускай для этого и понадобились десятки лет.
— Оставайтесь. Оставайтесь.
Лавиани зло потрясла головой, избавляясь от наваждения и шепота. Посмотрела на Шерон, которая то и дело касалась ладонью стен домов умерших.
— Твоя черепушка ведет нас правильно?
— Он не ведет. Направление выбираю я.
— Тогда зачем он?
— Погаснет, когда рядом будет искомое.
— То есть мы просто нарезаем круги наугад, рыба полосатая?
— Верно.
Сойка печально цокнула языком, решив, что едкие комментарии сейчас совершенно бесполезны, сказав лишь:
— Я, кажется, потеряла дорогу. Мы петляем здесь больше двух часов.
— Я ставлю метки. — Говоря это, указывающая снова приложила ладонь к стене. — По ним и выйдем.
— Это какие-то невидимые метки? Специально для тех, кто умеет пробуждать покойников?
Невысокая девушка остановилась и задумалась. Сказав после недолгого колебания:
— Я помню, как мы с тобой вместе лечили Тэо, когда у него случился приступ. Мы действовали по-разному, но кое-что было похоже. Узоры, что проступили в глубине его татуировки, мы видели одинаково. Ну-ка посмотри сюда так, как ты делаешь, когда хочешь вылечить человека, а не покалечить.
Лавиани и в голову бы не пришло такое, но стоило ей попробовать, как на шершавом камне, словно поднимаясь из его глубины, проступили слабые алые пятнышки — маленькие отпечатки пальцев Шерон.
— Мы с тобой в некотором смысле пользуемся той стороной, — улыбнулась указывающая.
— Ты начинаешь меня пугать.
— Это еще почему?
— Слишком быстро учишься у этой Дакрас. Надеюсь, я не пожалею, что вручила тебе книгу, и Фламинго не станет гоняться за мной по всему миру со своей железякой.
— Я знаю слишком мало из того, что должна бы знать, — серьезно ответила Шерон. — Знания дают силу, Лавиани, ты права. Но если их у тебя нет, то бед наворотить можно гораздо больше. Так что я хочу прочитать все, что есть на тех страницах, понять и научиться.
— Да уж… Смотрю, с Бланкой у тебя все пошло гораздо быстрее.
— Она оказалась полезна и очень любезна.
— Что крайне удивительно, зная ее.
— Ты ей не доверяешь?
Сойка подумала немного, обернулась, словно опасаясь, что их подслушивают.
— Я вообще не склонна доверять чужакам, особенно если они дают мне повод им не доверять. Бланка Эрбет — другая кровь. Ты не особо много общалась с благородными… да-да, я помню о Мильвио и герцоге Карифа, но большинство из них думают не так, как простые люди. И относятся к простым людям не так, как ты этого ожидаешь. Сейчас мы ей выгодны, но что будет, если у нее появится шанс завладеть статуэткой и оставить нас?
— Ты же всегда говоришь, что будем действовать по мере поступления проблем.
— Угу, — признала Лавиани. — Но я предпочитаю, чтобы проблемы вовсе не возникали. Хотела бы я, чтобы Фламинго сейчас был с нами и смог объяснить, какого шаутта здесь вообще происходит.
Они забрались уже в самый центр города, здания здесь совершенно обветшали, у ближайшего из них когда-то лопнула каменная стена, и хлынувший из оссуария поток костей завалил улицу.
Пришлось искать обходной путь, пройти один из домов насквозь, выискивая дорогу в нагромождении каменных ящиков — саркофагов. Лавиани не удержалась от любопытства, заглянула в тот, что раскололся, когда деревянные подпорки, державшие его, треснули под весом. Блеснуло золото.
— Мы зашли далеко, — сказала она Шерон. — Сюда-то точно никакие зеваки не забредали.
— Забредали, — возразила ей указывающая. — Гробницы старые, но за стеной мертвый, отправившийся на ту сторону не позже чем пару лет назад.
Лавиани покосилась на спутницу, хотела сказать, что, пожалуй, это тяжелый дар, знать, где какой покойник лежит и отчего он умер. Но не стала озвучивать очевидные вещи. Видела, как часто хмурится ее спутница, как ежится, словно от холодного ветра, как смотрит куда-то вдаль, не замечая ничего вокруг. Это тревожило сойку, но она понимала, что не сможет ничего изменить.
«Волнуешься точно старая наседка, рыба полосатая», — подумала она.
Склепы перед ними расступились, и они вышли на круглую площадь, большинство пространства которой занимала одна из тех башен, похожих на осиные гнезда, что возвышались над даиратом и были видны со стороны оазиса.
Вокруг нее раздавался бесконечный, несмолкаемый треск и перестук тысяч ветряных «косточек», как про себя назвала их сойка. Точно скелеты хлопали в ладоши, приветствуя живых.
— Оставайтесь. Оставайтесь. Оставайтесь.
Огонек-череп, все это время спокойно висящий над плечом девушки, стал излучать яркий свет.
— Ага! — сказала Лавиани, улыбнувшись, пускай место и не очень располагало к веселью. — Кажется, пришли.
Вход внутрь оказался запечатан. Массивный засов из сандалового дерева, блокирующий створки, был залит красным сургучом и перетянут толстой веревкой. Оттиск едва просматривался на этой печати, и Шерон задумчиво коснулась ее.
— Отойди-ка, — посоветовала ей Лавиани, осматривая петли. Она взяла у девушки топор и с размаху саданула обухом в створку.
Та треснула, а затем, увлекая за собой вторую, а также засов с печатью, с грохотом рухнула внутрь, подняв невероятное количество пыли. В лица им ударил тяжелый запах старых костей, ароматических масел и затхлости.
Пришлось отступить, ждать на противоположной стороне площади, пока пыль уляжется, но все равно заходили они с осторожностью, повязав на лица платки.
Оказавшись внутри, Шерон запрокинула голову. Потолка не было, башня оказалась полой, и стены под углом уходили вверх, к самой вершине. Они имели странную спиралевидную структуру, ромбические вдавливания и действительно чем-то напоминали соты, что нависали над людьми. В каждой «соте» находились сотни усыпальниц.
— Шестеро! — У нее закружилась голова, и указывающая вцепилась в предплечье Лавиани, чтобы не упасть.
— Что?!
— Они оглушают меня!
— Кто?! — Лавиани стала озираться, выискивая опасность.
— Мертвые. Ты просто не слышишь… Сейчас. Сейчас все пройдет.
— Может, выйдем обратно на улицу?
— Нет.
Шерон разжала пальцы, выпрямилась, прошептав:
— Их так много… Так много…
Череп над ее плечом сиял, точно яркая алая лампа, множа тени, высвечивая изрисованные золотистой краской стенки саркофагов. Стоило указывающей пошевелиться, и ибисы, павианы и туаре начинали двигаться по усыпальнице, следуя за тенями.
Шерон резко дунула на череп, и он растаял, осыпался искрами, погасшими на полу. Но одна из них точно стрела вылетела вверх, угодив в надгробие, находящееся на втором ярусе.
— Сюда, — позвала девушка Лавиани и подошла к стене. — Вон та сота. Мне надо залезть и…
— Даже не думай. Ты только что собиралась грохнуться в обморок, если сверзишься оттуда, мне придется выбрасывать из какого-нибудь ящика покойника, чтобы освободить место для твоего тела, и Фламинго…
— Да-да, я уже слышала. «Будет гоняться» за тобой «со своей железкой». Хорошо, тогда ты. Только осторожнее, пожалуйста.
Лавиани фыркнула, отстегнула колчан, бросила нож, подтянула ремень на сумке так, чтобы легший в нее топорик не бил по ногам, и сильным прыжком подскочила в воздух, вцепившись пальцами в выступ, подтянулась, закидывая ногу в нишу. Карабкаясь по стене точно геккон, быстро и ловко — наконец оказалась возле нужного саркофага, протиснулась между ним и стеной «соты». Ей предстояло сместить крышку, а для этого требовался упор.
— Отойди! — крикнула она Шерон.
Сунула топор в прорезь, напрягла мышцы, ругнулась, поняв, что так ничего не выйдет. Использовала способность, сжигая одну из четырех своих бабочек. Ладонями столкнула крышку, едва не перестаравшись и не скинув ее вниз. Удержала двумя пальцами в последний момент, потянула назад, словно та ничего не весила.
Выдохнула и, перегнувшись над усыпальницей, уточнила у Шерон, громко крикнув:
— Тебе черепушку?!
— Черепушку! Черепушку! Черепушку! — загуляло эхо, скача по стенам словно мячик.
— Осторожнее, пожалуйста! — донеслось до нее.
— Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — ответило эхо, точно насмехаясь.
— Осторожнее, — проворчала Лавиани. — Рыба полосатая. Да куда уж осторожнее-то? Ты думаешь, покойница обидится, что ли?
Она довольно быстро оказалась внизу и протянула Шерон добытое.
— Все?
— Я возьму что нужно, остальное надо вернуть обратно.
Лавиани хотела возмутиться, что она не обезьяна, чтобы лазать туда-сюда, но лишь покорно кивнула, наблюдая, как указывающая намечает грифелем на черепе место распила.
— Нет, так будет долго. Давай я сделаю моим ножом. Он режет кость, уж мне поверь.
— Лобную и затылочную.
Сойка сделала, как просили, отдав «трофеи» девушке. Та завернула их в ткань, осторожно убрала в свою сумку. Было видно, что ей неприятно все, что приходится совершить, и она нарушает все мыслимые моральные нормы, которые до последнего момента считала нерушимыми.

Глава двадцатая
Даират

Ветер! Ветер! Слушайте ветер! Он шепчет барханам, предупреждает о неотвратимом, что грядет, опережая восход. Он кричит нам голосами мертвых родственников, друзей и врагов. Мертвых и снова живых. В его вое лишь ужас. Они идут! Идут! Идут! Облаченные в пурпур, раскрашивая жаркую ночь белым пламенем, ведя за собой наших братьев, сестер, отцов, матерей, мужей, жен и детей. Все они теперь не слышат нас, а знают лишь песнь тзамас. Их силу, их волю и их желания. Бойтесь! Бойтесь! Черная волна поглощает землю, забирая в себя всех, кого коснется. Она ползет от даирата к даирату, пробуждая тех, кто спит в них вечным сном, поднимая на бой. Смотрите! Смотрите! Армия мертвых, ведомая хозяевами, покрывает мир, движется на север, бросая вызов великим волшебникам. Ветер! Ветер! Слушайте ветер! 
«История битвы у Мокрого Камня, рассказанная на стоянке туаре»  

Лавиани сидела возле озера и, не обращая внимания на мух, ожидала результата.
— Ну же, рыба полосатая! Я уже вся извелась от любопытства. Показывай!
— Подожди секунду, — ответила ей Шерон, щурясь от бликов на воде и чувствуя, как расходится приятное тепло по ее сжатым в кулак пальцам.
— Я уже два дня жду! Сперва ты вырезала кусочки, затем варила этот проклятый клей, от вони которого должны были разбежаться все шаутты, потом читала, рисовала на полу, светила белым с руки, точила, рисовала, и что в итоге? Они работают? Покажи!
Указывающая неохотно разжала пальцы, и два темно-коричневых кубика упали с ее ладони на землю.
— Они крупнее, чем прежние. — Лавиани разглядывала новые игральные кости. — А что умеют?
— Что и прежние, — ответила Шерон, попросив кости прокатиться вперед, а затем сделать круг перед седовласой спутницей и остановиться возле нее. — И даже… больше. Как только я изучу книгу Дакрас получше. Но уже сейчас знаю, что они сильнее и… умнее.
— Умнее? — нахмурилась сойка. — В смысле, они разумны?
— Не… знаю. Они если и обладают разумом, то разумом… собаки. Просто, как оказалось, человеческая основа и основа животного — вызывают разные эффекты. То был рог нарвала, а здесь останки такого же существа, как я и ты. Связь с той стороной четче, а значит, и эффективность моих способностей выше.
— Была бы в Нимаде, стала бы самой лучшей из указывающих. А может, и на всем Летосе, — усмехнулась Лавиани, рассматривая кубики у себя под ногами.
— Кости передаются от указывающего к указывающему. Уже давно забыто, как их делали. И, боюсь, если бы мой учитель узнал, что я творю, он был бы мной крайне недоволен.
— Твой учитель за тысячи лиг отсюда, в холодном, заваленном снегом городе, где самая большая опасность, кроме потери овцы, это умерший ночью. Мы же с тобой в мире, в котором под каждым кустом шаутт, великий волшебник или разбойник. Мы должны уметь защищать себя от вещей куда худших, чем пропажа домашней курицы и оживший покойник. Не жалей о содеянном. К тому же, когда ты наконец вернешься, сможешь научить остальных.
Шерон подумала, что, возможно, они не захотят учиться такому и будут совершенно правы. Их истинный дар спит, его никто не пробуждал на Талорисе… что к лучшему. Шепот мертвых из даирата доносился до нее даже сейчас.
Это был «шепот» не в обычном понимании слова. Мертвые мертвы и не могут думать и общаться. От них остаются лишь следы, связи из прошлого, протянутые на ту сторону, которые некромант способен слышать. И голос той стороны, мира, в котором когда-то асторэ переродились в демонов, раздражающим фоном звучал у нее в голове.
Он то затихал, то усиливался, и в который раз девушка подумала, что, если бы не Мильвио, буквально настоявший, чтобы она долгие месяцы жила рядом с самым огромным кладбищем в мире — сейчас бы она, не привыкшая ни к чему подобному, корчилась от боли.
Указывающая даже не представляла, насколько тяжело было некромантам прошлого, способным управлять тысячами мертвых, ведущим их на битву и знающим, что каждый из них шепчет, ненавидит и готов вцепиться зубами в своего хозяина, стоит лишь на мгновение утратить над ними контроль. В прошлом тзамас были способны противостоять великим волшебникам.
Великим волшебникам!
Означает ли это, что некроманты были так же сильны, как ученики Шестерых? Означает ли это, что Дакрас права и один из Шестерых обладал тем же даром, что обладает Шерон, и учил своих последователей запретному искусству, связанному с той стороной?
Битва у Мокрого Камня — та, в которой погибла легендарная Нэко — произошедшая за несколько лет до начала Войны Гнева, когда последние хозяева мертвых были побеждены… эта битва говорила о том, что Тион со сподвижниками с трудом одолели своих противников. Тех самых, кто были заключены в тюрьму на Талорисе и освобождены Тионом за считаные часы до начала Катаклизма.
Шерон хотела знать ту историю. В дневниках Дакрас, живший за много лет до этих событий, ничего не было. Но когда у девушки была такая возможность, она не решилась расспросить Мильвио. Видела, что он не горит желанием общаться на эту тему.
Она скучала по нему и…
— Эй! — Голос Лавиани вернул ее в действительность. — Рыба полосатая, я начинаю волноваться за твою голову.
— Просто задумалась.
— Я могу их взять? Они не оторвут мне руку?
Шерон улыбнулась, и Лавиани подняла игральные кубики с земли.
— Хм… ты склеивала фрагменты черепа, но я не вижу стыков, словно они вырезаны из единого куска.
— Я не смогу тебе объяснить, как это происходит. Не знаю. Сама действовала по схемам тзамас, и вот результат.
Одна из косточек внезапно подпрыгнула и легонько стукнула Лавиани в нос. Та от неожиданности ругнулась, уронив кубик на землю, и указывающая негромко рассмеялась.
— Очень смешно, рыба полосатая!
— Это не я.
— А кто? Скованный в них, что ли, вселился?!
— Они сами. Пока маленькие, точно дети, и познают мир.
— Они его точно не познают, саданув меня в нос! — Лавиани глянула на помощников указывающей, сказав беззлобно: — Брысь!
Костяные кубики не послушались, лишь легонько тукнулись друг об друга, как показалось сойке, с насмешкой.
— Идите ко мне, — позвала Шерон, и они тут же отправились к хозяйке.
Она убрала их в сумку и вдруг повернулась в сторону стоянки каравана.
— Кто-то умирает! Прямо сейчас!
Лавиани прислушалась, но не было ни криков, ни звона оружия.
— Ну, что поделать. Всегда найдется тот, за кем приходит смерть, — философски заметила сойка, для которой подобное было отнюдь не в новинку.
Но Шерон, потянувшись к затухающему огоньку, трепещущему, пытающемуся удержаться, быстро исследовала дома и шатры, сказав:
— Бланка! Это Бланка!
Лавиани мгновенно сорвалась с места, не задавая лишних вопросов. Она скрылась за пальмами, и Шерон едва поспевала за ней. Вместе они пробежали через весь лагерь, под удивленными взглядами людей, ворвались в шатер.
Рыжеволосая лежала в углу, сжимая рукой мягко светящуюся фигурку Арилы. Лавиани вырвала статуэтку, не глядя отшвырнула в сторону. Шерон попыталась подойти, но ее словно оттолкнуло мягкой рукой.
— Я не могу помочь!
— И не надо! — прорычала сойка. — Не мешай!..

Снова вязкая и бесконечная темнота. Бланка по дыханию поняла, что рядом кто-то есть, и спросила:
— Где она?
— О как! — произнесла Лавиани. — Только очухалась, а уже требует назад любимую игрушку, которая ее едва не угробила.
— Это не она. Пожалуйста, верни.
— Нет, — жестко произнесла Шерон, которая, судя по голосу, находилась дальше. — Пока мы не поймем, что случилось, тебе придется существовать без глаз. Было как в прошлый раз, там, в Эльвате. Что ты сделала?
Бланка пыталась понять «что».
— Дайте воды.
Она пила долго и жадно, чувствуя, как возвращаются силы, затем тихо спросила:
— Сколько я пролежала?
— Почти сутки, — ответила Лавиани.
— Меня вчера словно молнией ударило. Я увидела, как где-то на западе рвутся нити. — Ее голос упал до шепота. — Сотнями, тысячами. Они исчезали, и в мир приходила темнота.
Бланка конечно же не видела, как Шерон и Лавиани встревоженно переглянулись.
— Ты не знаешь где?
— Далеко. Но там был Мильвио.
— Что?! — почти вскрикнула Шерон.
— Мильвио, — терпеливо повторила Бланка. — Пепельные нити, сквозь которые проступает рубиновый свет. Я уверена, что это он. А еще там был тот, кто гасил эти нити, и вокруг него расползалась тьма, и я… Я сшивала то, что рвалось. С помощью Арилы… дала ему возможность уйти прежде, чем стало совсем темно.
— Кой шаутт происходит, рыба полосатая? Может, она бредила?
— Нет. Я видела это четко.
— Я ей верю. — В голосе Шерон была явственная тревога. — Возможно, ты и права, Лавиани, что везешь нас в Риону. Что бы ни происходило на другом берегу Лунного залива, нам надо туда. Надеюсь, с Мильвио все в порядке.
Снаружи раздались предупреждающие крики, затем застучали колотушки сигнальщиков.
— Что еще стряслось? — проворчала Лавиани, выходя из шатра.
Люди в цветастых халатах, караванщики, погонщики, охранники и многочисленные слуги, собирались у дороги, глядя вниз, на каменистую солнечную долину, по которой цепочкой двигались несколько десятков туаре. Они уже начали подъем сюда, к плато с оазисом, и скоро должны были добраться до их стоянки.
Сойка быстро оценила происходящее, не слушая разговоры людей и догадки, поспешно вернулась в шатер.
— У нас гости.
Шерон на мгновение устало прикрыла глаза:
— Зря мы так надеялась, что они не нападут на след. Герцог Эш-Тали не отпустит нас. Это ведь его люди?
— Ты всегда была умной девочкой. Над караваном черный флаг с грифом, это гвардия. И на солнце блестит металл, у них много оружия. Есть и лошади, не знаю, как уж они выжили по этой жаре, но к нам спешат гонцы.
— Сколько им надо времени? — спросила Бланка.
— Меньше получаса.
Шерон ушла в дальний конец шатра, вернулась с сумкой госпожи Эрбет, возвращая ей статуэтку Арилы.
— Собирай воду и еду, Лавиани. Мы уходим. В даират. Это единственный шанс спрятаться от них.
— Они обыщут его снизу доверху. И уж поверь, если надо, просидят здесь и полгода, лишь бы привезти нас обратно в Эльват.
— Ты забываешь одну вещь — мертвые будут помогать мне, а не им, — сказала ей Шерон, и это прозвучало довольно зловеще.
Книга Дакрас едва поместилась в сумку указывающей, и теперь лямка оттягивала плечо. Бланка взяла свой посох — тяжелую палку, которую сделала Лавиани еще в Туманном лесу. Сойка кроме вещей подхватила мех с водой, сожалея, что не может унести остальную. Ее колчан был раздут от стрел, а тетива на лук уже натянута.
— Идем быстро, но без суеты. Не надо привлекать к себе внимания. Шерон, ты ведешь Бланку.
— Я могу идти сама.
— Напряги мозги, девочка. Ты слепая, с повязкой на глазах, но, если будешь вести себя как зрячая, каждая собака начнет показывать на нас пальцем.
Бланка не стала задавать примитивные вопросы вроде того, как они вернутся, что будет, если караван уйдет, и прочее. Понимала, сейчас они живут одним днем и не могут загадывать далеко вперед.
Лагерь они покинули без проблем, все были слишком заняты, и три женщины никого не заинтересовали, во всяком случае, так считала Шерон до тех пор, пока, уже миновав оазис, их не догнала запыхавшаяся госпожа Ай Шуль в сопровождении четырех крепких охранников.
— Ну, сейчас начнется! — закатила глаза сойка, сбрасывая вещмешок с плеч. — Заткнитесь и не лезьте.
— Некрасиво поступаете, госпожа Кларисса. Мы приняли вас, дали защиту, а вы вот так… Я спросила, сколь грязно ваше прошлое, и вы сказали, оно никак не заденет мои дела. Но там поднимаются люди герцога, как я полагаю. С учетом того что вы внезапно собрались на прогулку, подозреваю, они приехали за вами.
— Не думаю, что вам стоит встревать, госпожа Ай Шуль. Грязь нашего прошлого может запачкать и вас.
Карифка уперла руки в бока:
— Я бы рада не встревать, но уже по уши в дерьме, благодаря вам. Теперь на мои дела обратят внимание. Будет много проблем, вопросов, допросов, обысков, ненужного общения с чиновниками в будущем и лишних выплат. Это если моя голова останется на плечах. И я хочу уменьшить риски.
Мужики шагнули к беглянкам, но тут же остановились, когда Лавиани наложила на тетиву стрелу:
— Госпожа Ай Шуль, я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Вы честно соблюдали наш договор, а я честно заплатила вам большие деньги. Поэтому было бы весьма самонадеянно думать, что люди с кинжалами успеют дойти до лучницы. Я не буду никого из них убивать, если вы все же решите рискнуть, просто прострелю им ноги, рыба полосатая. Как клиент, крайне довольный услугами, что оказали почтенные контрабандисты.
Глава каравана негромко свистнула, и из-за пальм появилось трое стрелков, с натянутыми короткими луками кочевников.
— Госпожа Ай Шуль. — Лавиани опустила свое оружие так, чтобы стрела смотрела в землю, и отвесила легкий поклон. — Мои искренние извинения в том, что на миг сочла вас недальновидной.
— Возвращайтесь в лагерь по-хорошему.
Лавиани вздохнула и покачала головой.
— Все же вы не понимаете…
— Не убивай, — произнес напряженный голос Шерон у нее за спиной.
Вторая за несколько дней бабочка исчезла с плеча сойки, и она за одно мгновение отправила шесть стрел. Всем шестерым всадила стрелы в бедра, так, чтобы те прошли мимо нервных узлов и крупных артерий, а затем, не желая рисковать, оказалась рядом со стрелками, перерезав тетивы на их луках.
Успела вернуться назад как раз в тот момент, когда они с воплями попадали на камни, оставив ошарашенную госпожу Ай Шуль в одиночестве.
А после случилось сразу две вещи. В пяти сотнях ярдах от них появилась четверка всадников на взмыленных лошадях, а мимо Шерон пронеслось насекомое и это заинтересовало ее куда сильнее, чем копья летучей кавалерии герцога.
Насекомое оказалось саранчой.
Указывающая посмотрела туда, откуда оно прилетело. Из-за каменистых плоских холмов, поглощая свет, медленно и неотвратимо, точно океанская волна, ползла охряно-коричневая стена песка.
Ирифи пришел в пустыню.

Самыми ценными вещами в отряде Ярела, капитана первой роты «Серых клинков» Небесного дворца Эльвата были: огромная корзина, доверху заполненная крупной солью, и такой же по размеру кувшин, залитый терпким эльганским медом. Их лично вручила ему госпожа Кария, передавая «подарок» от имени его светлости.
Это случилось, когда стража, что стояла на Бирюзовых воротах, перестала кричать. Когда, после того как их ослепили, ибо не нужны глаза тем, кто так легко впускает и выпускает из дворца чужаков. Залили раны расплавленной серой, рубили, рвали их плоть, а затем, после двух часов пыток, разорвали четырьмя туаре, надрезав казненным сухожилия на ногах и руках. Кроме стражников наказали еще много людей, включая служанок, что видели странную беловолосую женщину, но не сообщили об этом, как должно.
Герцог лично наблюдал за казнями, и никто не удостоился милости быть задушенным бирюзовым шнурком.
— В корзине ты привезешь голову той, что убила любезного нашему сердцу Бати. А кувшин на тот случай, если Шерон откажется вернуться. Тогда и ее голова нужна моему повелителю, — приказала Кария.
— И не появляйся без них, — предупредила госпожа Яс, откусывая от миндальной пастилки.
Это указание было излишним. Он знал, что не сможет въехать в ворота Небесного дворца, не выполнив волю герцога.
Ярел пообещал исполнить приказ, но собирался нарушить его. Шерон живой в Эльват не вернется. Даже если она будет ползать на коленях, целуя его сапоги, Ярел обязан ее убить.
Когда-то старая женщина, в чьи волосы оказались вплетены сотни монеток стран, о которых давно никто не помнит, предсказала Ярелу, что он умрет от руки чужестранки. Той, что видит иное, страшное для любого человека, и за кем идут чудовища.
Та женщина была мудра и никогда не ошибалась в словах, что наговаривали ей духи. И поэтому, когда Ярел увидел Шерон, он понял, о ком шла речь. Перед ним было чудовище, что способно тревожить мертвых. Летос — страна варваров и дикарей, людей, пожирающих собственных детей во время долгих зим, убивающих соседей в ночь, когда солнце вопреки воле Шестерых не уходит за горизонт. Варваров, не умеющих читать, не знающих мытья и бегающих по улицам обнаженными. Так говорили знающие люди, и Ярел склонен был им верить. Она оставалась жива лишь по прихоти герцога, что забавлялся новым приобретением для своего странного зверинца.
Встреть Ярел Шерон сам, он бы без колебаний снес ей голову мечом, ничуть не жалея об этом. Но ему пришлось лишь арестовать ее, а после, после быть вежливым, как хотел того Бати.
Наимудрейший. Осторожнейший. Сколопендра Эльвата, контролировавший жизнь целой страны, подчинявшийся лишь воле его светлости, способный в одиночку справиться с десятком опытных бойцов. Он умер в зубах твари с Летоса, здорово посмеявшейся над ним, обглодавшей его череп.
Дурацкая смерть. Хуже нельзя и пожелать. И герцог гневался. За то, что Бати умер, за то, что не предусмотрел, за то, что женщина, выродок человечества, нарушила слово и сбежала из гостеприимного дворца, выставив Азима Эш-Тали глупцом. Плюнула ему в протянутую ладонь, и теперь Ближайшие, Достойные и Уважаемые могли задуматься, так ли влиятелен их Повелитель, Опора трона и Надежда на будущее, раз не в состоянии удержать даже слабую женщину? Которая еще и украла у него.
Ярел перетряхнул весь город и не стеснялся в способах получать ответы. Он отправил гонцов во всех направлениях, сулил золото и пытки, наблюдал и ждал. Терпеливо ждал, пока не проверил каждый слух, каждую догадку, пока советники и мудрейшие мужи не сложили вместе все факты и не поняли, как беглянки смогли покинуть Эльват.
И только тогда Ярел выступил, собрав всю свою роту, сто верных бойцов, и еще столько же люда, что помогли бы им перейти дикие земли: караванщиков, погонщиков, слуг и следопытов. Они шли по старым следам, но с каждым днем нагоняли беглецов, и наконец Шестеро свели их дороги.
Сейчас Ярел стоял вместе с двумя лейтенантами возле ворот даирата и слушал перепуганную госпожу Ай Шуль, что рассказывала о женщинах, скрывшихся в городе мертвых.
— Кто из них сделал это? — спросил он, кивнув на тела воинов, лучших всадников отряда, лежавших на земле, пронзенных стрелами.
— Госпожа Кларисса. — Она обернулась, глядя на ползущий вал желтой пыли, уже заставивший потускнеть солнце. — Но если почтенный господин позволит сказать, то примите совет от женщины, что ходит через эти места уже двадцать пять лет. Надвигается буря, я не видела таких здесь, да еще в это время года. Лучше вам переждать с караваном, даират большой, людям будет тяжело, да и не найдете вы врагов его светлости. Они не смогут скрываться там вечно, а выход один. Когда закончится вода, преступницы вернутся, и вы схватите их.
Ярел понимал всю разумность ее слов, но герцог требовал немедленных действий, а не долгой осады. Указывающая могла пойти на любую подлость, сбежать, улететь, скрыться на той стороне. Он не собирался так рисковать и был уверен, что сто ветеранов, закаленных в боях и походах, в состоянии найти глупых женщин, даже если вокруг ненастье.
Он отослал Ай Шуль, настоятельно посоветовав оставаться ее каравану на месте, и вместе с лейтенантами и другими людьми вошел в город, сказав:
— У ворот оставить усиленную охрану. Разбиться на пятерки. Не разбредаться. Найдите мне их, живыми или мертвыми, даже если вам придется переворошить каждую могилу.

Женщины ждали сойку возле ног безобразного колосса, тянувшего руки к потемневшему небу. Бланка сидела на горячей земле, разглядывая нити, колыхавшиеся из-за поднявшегося ветра, а Шерон металась по улице, словно встревоженная кошка.
— Довольно много солдат, — сказала вернувшаяся Лавиани. Расползаются по всему городу, один раз чуть не наткнулись на меня. Я собираюсь делать трупы, девочка.
— Всех даже ты не убьешь.
— К сожалению. Но их надо отвлечь, заманить в другую часть даирата. Тогда мы сможем уйти, перебив тех, кто стоит на воротах.
— А что потом?
— Потом я возьму Ай Шуль за горло, украду туаре, призову на помощь Шестерых. Не знаю, но мы скроемся под прикрытием бури. Она может бушевать неделю или две.
— И убьет нас на открытом пространстве, — возразила Шерон. — Мы не покинем даират, пока бушует ирифи. Слишком опасно.
Лавиани поняла это по-своему.
— Значит, убьем их всех, раз уж им так захотелось до нас докопаться, рыба полосатая. Или я убью. Спрячьтесь, пока все не кончится. Лучше в той башне, забравшись куда-нибудь повыше и укрывшись за склепами.
— Я вряд ли способна лазить по стенам, — проронила Бланка.
Лавиани недовольно уставилась на нее:
— Придется учиться.
Шерон обреченно покачала головой:
— Ты не понимаешь. Я говорю о другой опасности ирифи. О том, кто приближается вместе с бурей.
— Да-да. Я помню, ты видела саранчу… — Сойку больше заботили вооруженные до зубов воины.
— Ирифи идет. Сейчас не время для него. В тот раз с ними пришли сулла, пришли после того, как статуэтка сияла. И тогда Бланка лишь посмотрела на Эльват, а в этот раз ее взгляд распространился гораздо дальше, и сил она потратила больше. И привлекла внимание существ той стороны. Они убьют всех, кого найдут.
— Значит, нам это на руку. — Лавиани оценивала опасность, но буря лишь приближалась, а убийцы герцога были уже на улицах. — Мне меньше работы останется, если чудовища сожрут их всех. Скройтесь. Затаитесь. Я выманю их, уведу так, чтобы, если придут твари, а они придут к ней, — кивок в сторону Бланки, — ты смогла не отвлекаться на солдат. Твое дело сражаться с чудовищами, а уж с людьми я как-нибудь сама справлюсь.
Шерон посмотрела на сойку мрачно, зная реакцию на свои следующие слова:
— Мне надо вернуться на стоянку. Там много людей, и когда…
— Вот только дурой не притворяйся, рыба полосатая. Твари если и придут, то за рыжей. И ты все равно не пройдешь через ворота, мимо солдат. Караванщики всегда рискуют, к тому же они собирались сдать нас. Пойми, наконец, что ты не можешь спасти всех людей, с которыми сводят тебя дороги. Им придется выживать самостоятельно.
— Я могу попытаться.
— Не в данном случае. Ты в ловушке в городе мертвых.
Сойке показалась, что она услышала голоса — подняла руку, и почти минуту все трое молчали, пытаясь в вое разыгравшегося ветра, проникающего в каждую щель, понять, как далеко опасность.
— Возьми. — Лавиани протянула Шерон браслет и, заметив, как та сделала шаг назад, повысила голос: — Бери! Ну?! У тебя нет больше времени на осторожность, а он поможет выжить, если станет совсем худо. Мильвио был бы не против, я уверена.
И конечно же заметила, как девушку передернуло от отвращения, когда она застегивала браслет некроманта на левом запястье, и как старается дышать осторожно, точно ее ребра сломаны и каждый вдох причинял боль.
Шерон посмотрела на нее, и та сохранила спокойное выражение на лице, хотя вид указывающей, глаза, которые стали белыми пятнами, без зрачков и радужки, могли напугать кого угодно. Даже сойку.
— Я буду оставлять знаки на стенах, — сказала Шерон. — Стану рисовать стрелки, куда тебе идти. Ты увидишь мои метки.
— Да, — кивнула Лавиани. — Теперь я это умею. Все. Уходите. Карифцы слишком близко.

Они обыскивали дом за домом, тревожа мертвых, улицу за улицей, квартал за кварталом. Тщательно и внимательно, медленно продвигаясь вперед, оставляя на перекрестках людей, чтобы никто не проскользнул мимо, и лишь потом переводя их на следующие точки.
Вокруг были только мертвые. Они лежали в саркофагах и нишах, наблюдали за бесцеремонными чужаками пустыми глазницами и скалились из мрака, стоило отблеску факела упасть на останки.
— Командир! — сказал солдат с коротким копьем, подбегая к нему. — Мы нашли свежие следы!
Воин вытянул руку, указывая, и подавился словами, когда прилетевшая стрела пробила ему шею.
Ярел увидел метнувшуюся через улицу лучницу, нырнувшую в лабиринт склепов, который его люди только что проверили.
— За ней! — рявкнул он, выхватывая меч.
Двое солдат, находившихся ближе всего к черному провалу, бросились в погоню. С одним из них Ярел столкнулся у входа, когда тот вышел назад, споткнулся и упал с перерезанным горлом, заливая кровью песок.

Охотники герцога оказались хороши и действовали грамотно, но для Лавиани все это было не более чем опасной игрой. Рискованной, но в то же время донельзя захватывающей, когда можно, как и прежде, не думать о других, а заняться тем, чему тебя учили.
Убивать людей.
Тех, кто считал себя умнее всех. Сильнее всех. Влиятельнее. Злее. Жестче. Опытнее. К таким приходили сойки и брали плату их жизнями во благо Пубира. И седовласая женщина считалась одной из лучших, пока она не узнала, что Шрев и Борг лишили ее сына.
Тогда многое изменилось, но своей хватки Лавиани не потеряла. В такие минуты, играя в кошки-мышки со смертью, она чувствовала себя молодой, как в те далекие времена, когда ей было двадцать и она танцевала на башнях Рионы, словно лунный свет.
Сойка стояла в глубоком мраке, спрятавшись за глиняными горшками, в которых лежали мертвые, и едва один из солдат наклонился над саркофагом, светя себе факелом, шагнула из своего укрытия, и ее нож легко вошел ему в спину. Она довернула запястье, поднимая клинок, перерубая позвонки, но давая его крику разлететься во все стороны. Вернулась обратно, натянув тетиву, почувствовала, как оперение коснулось щеки, и выстрелила, стоило лишь появиться в проеме человеческой фигуре.

Браслет сжигал Шерон изнутри и казался таким тяжелым, что левая рука поднималась только с большим усилием. Дышать тоже оказалось непросто, она захлебывалась горячим воздухом, что смердел мертвыми, которых раньше Шерон не чувствовала.
— Оставайтесь! Оставайтесь! — Костяные трещотки безумствовали, плясали из стороны в сторону.
Ее обоняние обострилось. А слух стал для указывающей настоящим мучением.
Мертвые больше не шептали. Они пели. Кричали так, что звенело в ушах. От их воплей даират содрогался, и оставалось лишь поражаться, что никто больше не слышит этого. Дакрас оказалась права: гимны умерших осязаемые и могут причинять боль тому, кто способен ими повелевать.
Они были зависимы друг от друга, и, продвигаясь к башням, Шерон знала о каждом, что лежал здесь и мог пробудиться, стоило лишь пожелать. Но она не желала. Не хотела тревожить то, что, проснувшись, слишком изменит ее.
А еще происходили новые смерти. Как вскрики. Яркие вспышки сгоравших мотыльков, слишком близко подлетевших к открытому огню. Череда гулких взрывов, отдающихся болью в ее спине.
Чтобы не сойти с ума, она считала каждую смерть, что случалась сейчас где-то на улицах и в костехранилищах. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать. Восемнадцать. И не было этому конца.
Лавиани собирала жатву.

Когда все началось, в колчане находилось тридцать четыре стрелы. Теперь осталось четыре, и промахнулась она всего лишь раз. Гигант, выскочивший на нее из-за угла, оказался парнем настойчивым и пер точно медведь, размахивая шипастой палицей. Ей потребовалось трижды попасть ему в грудь, чтобы он наконец-то перешел с бега на шаг, зашатался и сполз по стене, все еще пытаясь подняться и схватить ее.
— Упорный ты малый, рыба полосатая, — с раздражением произнесла сойка, увидев еще одного воина.
Она выпустила последнюю стрелу.

Рыжая буря пришла в даират в одно мгновение, и Ярел резко отвернулся, спасая глаза и не зная, что спущенная с тетивы стрела прошла мимо него.

Кожа у Шерон была горячей, точно раскаленный металл, но Бланка не разжимала пальцев, позволяя указывающей вести себя по городу, что был для нее точно кости китов, разбросанные по галечному пляжу. Нити здесь истлели и походили на старую паутину.
Госпожа Эрбет чувствовала, как песок колет кожу, и наклоняла лицо с повязанным на него платком, чтобы хоть как-то защититься от бури. Идти оказалось тяжело, но Шерон тащила ее вперед.
Она сильно изменилась, ее контур все время плыл и сиял слишком ярко и в то же время страшно, захватывая паутинки даирата, вплетая их в себя, и теперь за указывающей… нет… некромантом тянулся шлейф, словно фата у богатой даренской невесты, и Бланка с ужасом осознала, что если сейчас захочет, то может соткать из этих нитей нечто прекрасное или, наоборот, чудовищное, нужно лишь постараться.
Внезапно ветер стал слабее, Шерон ввела ее в какое-то здание, слишком большое, чтобы можно было оценить размеры странным зрением Бланки. Она сняла с лица повязку, чувствуя запах пыли, костей и не то смолы, не то масла.
— Где мы?
— Это башня, полная мертвых, — сказала указывающая. — Побудем здесь.
Бланка оперлась на один из саркофагов, слушая вой ветра.
— Там ты меняла нити. Рисовала ими.
— Что? — не поняла Шерон.
— Касалась стен, и появлялся узор.
— Ты это видела? Хм… Я оставляла дорогу для Лавиани. Давай уйдем в глубину, мы слишком близко от входа, если солдаты зайдут, то сразу найдут нас.
Бланка позволила вновь увести себя. Они долго шли коридорами со стенами, похожими на соты, затем лестницей, влажной от сырости и пахнущей мертвыми даже спустя сотни лет. Стоило подумать, что сказал бы отец, если бы знал, куда приведет ее месть.
В могилу. В буквальном смысле этого слова.

Шерон окружила себя коконом спокойствия, не обращая внимания на крики, стоны, просьбы, мольбы и… ненависть. Все находящиеся в склепах, саркофагах, гробницах и нишах ненавидели ее. За то, что она жива и может приказывать им. И хозяева башни подчинятся, станут теми, кем пришедшая захочет их сделать. Изменит, превратит в чудовищ. Хозяйка мертвых, которую давно никто не ждал, вернулась в место, где спало ее страшное оружие.
— Они здесь! — внезапно сказала Бланка, поворачиваясь в сторону входа. — Они здесь!

Ярелу, несмотря на ненастье, удалось собрать вокруг себя с десяток человек. Карифцы преследовали беловолосую женщину, ныряя следом за ней в склепы, пробегая сквозь здания, перепрыгивая через могилы, пиная ногами откатывающиеся черепа.
Без стрел она стала неопасна и теперь могла лишь убегать. Жалкая и дрожащая перед скорой расправой. Чужестранка петляла точно заяц, то и дело выскакивая на улицу, надеясь запутать преследователей.
Ярел пропустил момент, когда мелькнувший стальной искрой метательный нож убил его лейтенанта, лишь зарычал от злости, а потом содрогнулся от отвращения — десятки насекомых врезались в него, поползли по одежде.
Ругаясь, он стряхнул с себя саранчу, и в этот миг среди его людей возникло нечто. Горбатая высокая фигура в плаще из песка, она посмотрела прямо на него — и Ярел узнал лицо своей матери, что умерла уже много лет назад.

Лавиани наслаждалась. Это было грандиозно, и охотники совсем обезумели от ярости и желания до нее добраться. Вели себя точно павианы, которые гнались за бананом, привязанным к веревочке.
Сперва она уничтожила все посты на перекрестках, затем взяла в оборот фланги, а после, прикончив должное количество глупцов, начала уводить их на восток, в новые районы, подальше от башен. Как раз успела до начала бури.
Убегая, по пути отправила на ту сторону еще нескольких. Теперь сойка плясала вокруг них, появляясь то тут, то там, перерезая глотки, причиняя как можно больший ущерб, и сделала бы еще гораздо больше, если бы не появилась та тварь.
Чудовище материализовалось прямо в толпе гвардейцев, и по стенам, костям и склепу во все стороны плеснула первая кровь. Лавиани не собиралась ждать, когда на нее обратит внимание порождение ирифи, и бросилась наутек.

— Пора, — сказала Шерон, бросая на землю кости, горящие белым огнем.
Они находились в мрачном треугольном зале, чьи стены вяло шевелились. Миллионы насекомых собрались здесь, и миллионы странных глаз со всех сторон смотрели на женщин. Вместе с ними смотрели и сулла. Двенадцать страшных созданий медленно стягивали кольцо, и Шерон подняла левую руку, сжимая ее в кулак.
Теперь она ощущала легкость во всем теле, а еще с удивлением поняла, что Дакрас опять была права. Ибо каждый мертвый это не только ее слабость, но и ее сила. Что они готовы отдать ей все, что осталось, чтобы помочь.
И Шерон была готова воспользоваться этой помощью. Она потянулась к могилам, к сотням лежащих перед ней, вбирая в себя их страхи, боль, ненависть… и необъяснимую радость.
Браслет впился глубоко в кожу, разрезая ее, заставляя течь кровь.
И тогда башню затопил белый свет.

Человек в черном шел от стоянки каравана, сражаясь с ветром. Полы его халата развевались точно вороньи крылья, трепетали, словно хотели поднять владельца в воздух. Его лицо закрывал плотный платок, и он упорно двигался вперед, преодолев оазис, слыша крики на стоянке туаре, а может быть, вой непогоды.
Когда появился даират, он без колебаний вошел в ворота, и не было тех, кто бы остановил его. Люди, охранявшие вход, оказались разорваны, а их тела уже заносил вездесущий песок.
Мужчина двигался пустыми улицами, часто останавливаясь, боясь потерять направление и жалея о забытом фонаре. Когда из пыли и ветра перед ним материализовалась огромная фигура, он выпрямился, смело взглянув в ее лицо, ставшее лицами тех, кого он знал, и кто уже умер.
— Ты в самом деле этого хочешь? — спросил он, и голоса его не было слышно из-за песчаной бури, поглотившей мир, но чудовище услышало и, поколебавшись лишь мгновение, рассыпалось саранчой, что унеслась как можно дальше, ища себе более подходящую и слабую жертву.
Человек в черном заметил вспышку, прорезавшую темно-коричневый мрак вставшей на дыбы пустыни. Белый ослепительный стержень до неба, на секунду осветивший далекую башню, напоминающую осиное гнездо.
Именно туда ему и следовало идти.

Его люди пропали. Или были мертвы. Ярел то и дело слышал страшные крики, которые разносились по городу мертвых. Вопли его солдат взлетали и обрывались.
И капитан, который не смог защитить подчиненных, ощущал из-за этого глубокий стыд. Он оказался недостойным командиром. Пошел на поводу у своих желаний, попытался разрубить узел, взять все, что должно, сразу, тем самым погубив воинов.
Проклятая тварь, шаутт в облике женщины, что звалась Шерон из Нимада, обрела власть над чудовищами — и натравила на них сулла. Ему пришлось бежать, чтобы спастись, бросить своих людей, и теперь Ярел остался в одиночестве. Трижды он скрывался, видя темные силуэты, рыскавшие по склепам в поисках выживших.
Когда над городом вспыхнул белый свет, он увидел башню на противоположной стороне улицы и десятки сулла, что брели к ней.

Какой-то человек, вопя и размахивая руками, бежал ей навстречу. Но споткнулся о мумию в деревянном лакированном футляре, засыпанном высохшими цветами, больше похожими на лепестки пепла, растянулся на полу…
Лавиани приготовилась для удара, однако, поднявшись, тот — продолжая вопить, кричать на одной надсадной ноте — выскочил на улицу. И тут же на него напал обезумевший ветер, песком прошелся по плоти, сдирая ее, обнажая кости, разбирая его, точно построенный ребенком домик, и унося веточки в небо.
— Рыба полосатая! — прошептала сойка.
Дело принимало дурной оборот. Нельзя сражаться с тем, кого она не видела. От него и убежать-то нельзя. Пора возвращаться к Шерон, которая обладала куда большими знаниями.
Сойка сожгла талант, ускоряясь, преодолевая сотни ярдов там, где в обычном состоянии она бы пробежала десятки. Глядя по сторонам, порой замечая опасность и избегая ее, ныряя из склепа в склеп, пока наконец не увидела на одной из стен бледно горящую маленькую алую стрелочку. Она обнаружила метку указывающей и теперь шла по оставленному для нее пути.
Сквозь пыль, песок, ураган, по лежащим на земле трупам воинов.
И все же Лавиани загнали в ловушку. Сулла, сидевший на крыше, схватил женщину длинной лапой, и ей пришлось потратить свою последнюю бабочку.

Мир из нитей был в нестабильном состоянии. Это походило на волны, которые накатывают на одинокую морскую скалу, вот-вот собираясь поглотить камень и смыть все, что на нем находится. Чтобы удержаться в реальности, Бланка посильнее сжала рукой фигурку Арилы.
Шерон сражалась с существами, пришедшими за госпожой Эрбет. Металась по залу, сжигая, громя, круша, и кости, которые Бланка видела точно два драгоценных камня с миллионами граней, метались следом за хозяйкой, высасывая из могил то, что давало некроманту силы.
Одно из чудовищ оказалось за спиной Шерон, протянуло когтистые пальцы, и Бланка перерубила нити вокруг сулла, оставляя его на маленьком острове, а затем и вовсе выталкивая… куда-то .
Теперь фрагмент зала был лишь тьмой, что начала расползаться.
— Перестань! — закричала указывающая. — Ты нас погубишь!
Нити рвались со звоном музыкальных струн, и госпожа Эрбет, не найдя ничего лучше, дернула себя за волосы.
Было больно, но она подсунула первую рыжую «нитку» к прогибающимся поверхностям, «сшивая» реальность. Шить Бланка умела, это входило в воспитание любой приличной девушки, и когда-то она легко освоила подобное мастерство.
Стилетом она срезала целый локон, вплетая золотистые, подобно солнцу, искры в общий рисунок, пока тьма не перестала расползаться. Арила в руках была ледяной, от нее сводило пальцы, но это была единственная возможность все исправить, и поэтому Бланка лишь крепче сжала волшебный артефакт.

Шерон не знала, как это получилось, но ее спутница открыла дверь на ту сторону. Нельзя было увидеть это обычным зрением, реальность оставалась той же, и указывающая никогда не сталкивалась ни с чем подобным, но точно знала, что теперь рядом с ними та сторона.
Мир, который высасывал из нее силу вместо того, чтобы давать. А затем «дверь» захлопнулась, и все стало как прежде. Последние сулла, теряя хлопья со своих балахонов, таяли, превращались от магии Шерон в облака белых искр, оставляя после себя лишь ониксовые черепа.
Она победила их всех. Уничтожила. Не позволила взять то, что их интересовало, и, обессиленная, села на грязный пол, разглядывая разгромленный зал со взорванными изнутри саркофагами и осколками косточек — тем, что осталось от мертвых, отдавших ей все, что у них имелось.

Ярел крался во мраке на ощупь, морщась, когда под сапогами трескались старые кости. Проклятые мертвецы. Они были везде. Он безнадежно заблудился в башне, однажды едва не свалившись в провал, дышавший смрадом.
Шел на шум и грохот, а когда тот стих, кажется повернул не в тот коридор и заплутал бы, если не увидел вспышку белого света далеко-далеко впереди. Теперь, зная правильное направление, сжимая меч, он медленно продвигался вперед, стараясь не шуметь, а затем услышал женские голоса.
Прислушался, пытаясь разобраться, о чем говорят… Капитан гвардии научился проявлять осторожность. Он увидел Шерон из Нимада и ту, другую, что она называла своей сестрой и что была так необдуманно оставлена Бати в городе вместо того, чтобы быть в заложницах во дворце.
Он мог уйти, даже сейчас. Но не мог оставить их в покое. Пророчество, изводившее столько лет, что эта женщина станет причиной его смерти — толкало вперед. Чтобы избавить себя от опасности раз и навсегда. И она не причинила ему зла. Солдат, точно безумный пес, не был способен… да и не хотел остановиться.
Наконец он сделал аккуратный шаг в их сторону. Подошва наткнулась на неровность, и Ярел с раздражением глянул вниз, на пол, где в тусклом белом свете, освещавшем жуткий зал, с удивлением рассмотрел лежавшие у ног игральные кости.

Кубики предупредили о карифце. Ее мозг, несмотря на усталость, работал четко и ясно. Шерон мысленно перелистывала книгу Дакрас и сделала первое, что оказалось подходящим — создала меч взамен подаренного Мильвио и отнятого у нее в Эльвате.
Он оказался таким же, как прежний. Та же форма, размер и вес, но не из стали, а из мелких белых косточек, которые теперь тонким слоем покрывали весь пол. И когда Ярел бросился на нее, она была готова.
Шерон встала между ним и Бланкой, парируя выпад.
«Цапля охотится на рыбу в камышах».
— Ты умрешь, собака!
Девушка не ответила, сместилась, спасая предплечье, как учили, шагнула вперед и вправо, чтобы не дать Ярелу ударить себя в шею.
«Цапля стоит на одной ноге», «Цапля вытягивает шею», «Цапля следит за облаками». Она отражала атаки, думая о том, что все повторяется, словно в том тренировочном бою с Шамси.
Мечи столкнулись, и «цапля взмахнула крыльями», а через удар сердца «погналась за стрекозой, огибая холм».
Теперь оставался лишь финальный укол, но Шерон из Нимада была хорошей ученицей и никогда не повторяла своих ошибок. Видела, что противостоять Ярелу в поединке не сможет, он слишком силен и опытен для нее, поэтому попытка укола, так же как и в сражении с учителем, закончится поражением.
И в этот раз смертью.
Ей не следовало фехтовать, она умела куда больше и обладала редким даром.
Шерон из Нимада, которую когда-то знали как указывающую, была некромантом и могла повелевать мертвыми.
И они пришли. Неровные, угловатые фигуры в бинтах, в золотых украшениях, с телами, что были ее телом, с зубами, что были ее зубами. А потом все стало так, как она приказала…
— Это не конец, — сказала Бланка через несколько долгих минут молчания, после того как Ярел, а точнее, его тело встало с обнаженным мечом возле входа, защищая их от любого зла. Она где-то потеряла повязку и теперь смотрела на Шерон двумя провалами, уродовавшими ее прекрасное лицо. — На улицах остались сулла. И… еще кто-то.
— Еще кто-то? — устало спросила Шерон. Как и после того боя в Эльвате, она очень хотела спать. Слишком много сил оказалось потрачено.
— Другой. Не похожий на них. И сильный.

Лавиани вертелась точно треттинская юла. Она была везде, но существо, даже раненное ее талантом, не отступало. Оно едва не убило сойку и теперь, загнав в угол, пыталось схватить, а его лицо, так похожее на лицо ее сына, напоминало зловещую посмертную маску.
Каждый раз черная лапа запаздывала лишь на мгновение, но сойка понимала, что долго так продолжаться не может. Нож не причинял этой гадине никакого вреда, снова выбивая из тела лишь несколько насекомых.
А затем ее просто взорвало от злости, от нахлынувшей ненависти, от которой она взвыла, перекрывая даже ветер, что ревел на улице. Сулла исказился, стал сжиматься и осыпался на пол тысячами пестрых крылышек, оставшихся от саранчи.
Человек в черном остановился в десятке шагов от сойки, словно сомневаясь, что может подходить ближе.
Лавиани трясло, гнев застилал глаза, но она справилась с эмоциями, подошла, обняла своего спасителя, лица которого не было видно из-за плотно намотанной ткани.
— Мальчик, я думала, ты не вернешься!

Ирифи ревел над даиратом, засыпая песком улицы и тела. Ветер безумствовал, срывал костяные трещотки, бросал их на землю, ломая все, что мог сломать. Дул в черепа, выл в дверях и разбитых окнах, гремел полуразрушенными кровлями и хлопал дверьми.
Шерон, Бланка, Лавиани и Тэо сидели в башне мертвых, слушая, как буря, каких в Карифе не знали со времен Катаклизма, усиливается. Как ветер, знавший слишком многое, радуется, несется на запад, волоча за собой пыль, песок, мертвых, магию, собираясь сказать всем, кто способен и захочет его услышать, что эпоха, подарившая людям забвение, завершилась.
Москва. 
Июнь 2014 — март 2019. 

Приложение

Эпохи  

Первая эпоха — Эпоха Безвременья.
Вторая эпоха — Эпоха Рождения.
Третья эпоха — Эпоха Света.
Четвертая эпоха — Эпоха Процветания.
Пятая эпоха — Эпоха Забвения.

Названия месяцев  

Месяц Ворона — первый месяц зимы.
Месяц Мантикоры — второй месяц зимы.
Месяц Снегиря — третий месяц зимы.
Месяц Креста — первый месяц весны.
Месяц Единорога — второй месяц весны.
Месяц Соловья — третий месяц весны.
Месяц Щита — первый месяц лета.
Месяц Тени — второй месяц лета.
Месяц Дракона — третий месяц лета.
Месяц Журавля — первый месяц осени.
Месяц Меча — второй месяц осени.
Месяц Василиска — третий месяц осени.